Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 6)

— А если я не подпишу? — спросила я, и он впервые за утро посмотрел мне в глаза.

— Тогда совет вычеркнет имя Вейл через месяц, и твоя сестра останется с опекуном, которого ей назначат Тарн. Ты знаешь, что они назначат.

Я знала. Я уже читала их письмо в подкладке своего платья, пока ехала сюда, и почерк там был такой же ровный, как у его писца.

— Где печать? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого закатал рукав и положил запястье на стол. Я увидела брачную печать, которая до сих пор числилась за мной, — темная, чуть светящаяся по краям, и она дрогнула под моим взглядом, как узнала. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дрогнуло лицо, и села наконец, потому что ноги меня не держали.

— Подписывай, — сказал он тише. — Не ради меня. Ради неё.

Я взяла перо. Оно было его, и от него пахло его чернилами, и я подумала, что если я сейчас подпишу, я навсегда запомню этот запах как запах поражения. Но я подумала и о другом — что сестра сейчас сидит в своей комнате в доме Вейл и смотрит на собственное запястье, где никакой печати уже нет, и ждёт меня.

Я подписала.

Перо царапнуло по бумаге, и Хальд шагнул к столу, чтобы забрать лист в родовую книгу. Рейнар не двинулся. Только когда Хальд раскрыл книгу на странице с моим прежним именем и положил сверху новый лист, я увидела, что между записями осталась пустая строка — будто дом ждал, что я впишу туда что-нибудь сама.

Я не вписала. Я встала и пошла к двери, потому что в комнате стало слишком тесно от его дыхания и от того, как он смотрел на мою руку, которой я только что его предала.

Коридор к выходу из зала был уже пуст. Слуги успели забрать стулья, на стене осталась только тень от канделябра, и эта тень лежала на полу ровно так, как будто тут только что стояла толпа и разошлась по домам рассказывать, как именно Вейл продала себя обратно под печать.

Я несла свою корзинку с зельями, как несла её утром на рынок, и руки у меня были те же, и пальто было то же, и даже запах полыни из крышки пробивался сквозь шерсть, но всё остальное переменилось. Я шла по чужому дому, как залог. Я шла по дому, который когда‑то называла своим, и видела, как новые слуги отводят глаза.

Дара, ключница, попалась мне у поворота. Она была ровесницей моей матери и помнила меня девочкой, а теперь смотрела, как на вещь, которую несут мимо неё на новое место.

— Госпожа, — сказала она, и слово это прозвучало в её рту непривычно, как слишком тесная перчатка. — Вам в восточное крыло.

Я кивнула. Дара не ушла. Она стояла и смотрела на моё запястье, и я знала, что она видит.

— Печать тёплая, — сказала она негромко, почти про себя. — В нашем доме она так и не грела никого, кроме вас. Хозяйка уезжала, так печать гасла. Вернётесь — отогреется.

Я остановилась. Не потому что хотела ответить. А потому что у меня в груди стало слишком тесно от её слов, и я боялась, что голос дрогнет и выдаст то, чего я показывать не хотела. Я посмотрела на Дарy так, чтобы она поняла: это не для чужих ушей. Дара наконец отвела глаза, прошла мимо, и её юбка задела мою корзинку. Я перехватила корзинку поудобнее и пошла дальше.

У двери в восточное крыло меня ждал Хальд, управляющий. Он положил мне на ладонь ключ — медный, тяжёлый, с гербом Морра, который я когда‑то носила на поясе и сама отдала в день, когда меня выставляли из дома.

— Рейнар велел, — сказал он, и по тому, как он подчеркнул «велел», я поняла, что Рейнар этого не велел. Хальд сам решил, что мне нужен ключ от собственных покоев, и свалил это на хозяина, чтобы тот не выглядел человеком, который думает о жене. Я спрятала ключ в рукав. Холодный металл лёг рядом с тёплой печатью, и два разных жара столкнулись под кожей.

Комната была та же, что и в мой первый год здесь. Те же гобелены с оленями, тот же сундук у окна, та же узкая кровать под балдахином, на котором я сама когда‑то зашивала дыру. На столике у кровати стояла свежая свеча и кувшин с водой, и я поняла, что кто‑то здесь жил. Кто‑то, кого в эту комнату поселили вместо меня, когда меня уже не было.

Я подошла к столику и понюхала кувшин. Ничего чужого. Обычная вода, в которой плавает щепотка лимонной цедры — так любила я сама. Либо кто‑то помнил, либо кто‑то хорошо подготовился. Я не была уверена, что хуже.

Я села на кровать, поставила корзинку на колени и стала перебирать склянки. Корица. Мать‑и‑мачеха. Мята, которую я сорвала утром на рынке, когда ещё была только опозоренной, а не заложницей. Корица пахла праздником, который мне больше не принадлежал. Мать‑и‑мачеха пахла лечебницей, в которую меня больше не пустят без его разрешения. Мята пахла утром, когда я ещё верила, что вернусь только ради сестры.

В дверь постучали. Негромко, один раз, как стучат люди, привыкшие, что им не откроют.

— Войдите, — сказала я, потому что в этом доме я больше не имела права молчать за дверью.

Вошёл Рейнар. Без свиты, без Хальда, без советника, который час назад зачитывал мне пункты договора. В одной руке у него была моя прежняя шаль, в другой — записка. Я узнала свою шаль по вышитой ласточке на углу. Эту ласточку вышивала моя мать, когда ещё была жива и ещё верила, что меня выдают замуж по любви.

Он положил шаль на стул. Записку положил рядом.

— Твоя сестра, — сказал он. — Писала тебе. Я перехватил у ворот.

Я встала. Шагнула к стулу, взяла записку, развернула. Почерк Тарн, тот же ровный канцелярский почерк, что я видела утром в подкладке платья. «Защита рода над младшей Вейл приостановлена с сегодняшнего вечера до подтверждения нового опекуна». Дата — сегодня. Час — час назад.

Я подняла глаза на Рейнара. Он стоял у двери, как у двери, которую собирается закрыть.

— Ты знал, — сказала я. Не спросила. Он не кивнул, не покачал головой. Только чуть дрогнул кадык, и я поняла, что знал. Знал и всё равно привёз мне договор, в котором моя сестра — только строчка в графе «причина». Я посмотрела на его руку, которая всё ещё лежала на дверной ручке. На пальце, где когда‑то было наше кольцо, кожа была чуть светлее, как будто кольцо сняли недавно, а не год назад.

— Ты мог предупредить, — сказала я тише.

— Я думал, ты откажешься, — ответил он, и голос у него сел на полуслове, как будто ему не хватило воздуха договорить.

— Ты думал, — повторила я. — А я думала, что у меня есть хотя бы час.

Он не ответил. Он смотрел на мою корзинку, которая стояла на кровати, на склянки с мятой и корицей, и я видела, как его взгляд задержался на крышке, под которой ещё оставался запах утреннего рынка. Я подумала, что он сейчас скажет что‑нибудь про мой рынок, про мой позор, про то, что я смела идти туда с этой корзинкой, как будто я всё ещё Вейл, а не вещь, которую он только что подобрал у ворот.

Он не сказал.

Он кивнул — коротко, как кивают тем, кому должны и не могут отдать, — и вышел. Дверь за ним закрылась ровно, без стука, и в комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает свеча на столе. Свеча, которую мне поставил кто‑то, кто помнил, что я люблю лимонную цедру в воде. Я села обратно на кровать, положила записку о сестре поверх своей корицы и стала ждать, пока успокоится сердце. Оно не успокаивалось. Печать на запястье грела так, будто я только что дотронулась до горячей плиты, и я впервые подумала, что дом меня действительно узнал, и от этой мысли мне стало хуже, чем от подписи.

Элиса Вейл

Глава 3

Утро у меня было неправильным. Я проснулась от того, что свеча догорела и в комнате стало серо, а не от петуха. Петухов в этом крыле не держали — держали бухгалтерию и тишину. Я села, нашарила на табурете свою корзинку и только тогда вспомнила, где я. Запястье грело. Не жгло, как ночью, а грело ровно, будто кто-то держал мою руку в своей и не отпускал. Я посмотрела на печать — тонкая линия, почти рисунок — и подумала, что если я сейчас приложу к ней его ладонь, она, наверное, запоёт. И от этой мысли мне стало так стыдно, что я замотала руку полоской ткани, оторванной от собственной нижней юбки.

Бринн пришла раньше, чем я успела заколоть волосы. Она вошла без стука, поставила на стол поднос с хлебом, сыром и маленьким кувшином, посмотрела на меня так, будто я была не я, а счёт, который ей надо свести.

— Поешьте, — сказала она. — Совет соберётся к десятому колоколу. Поверенный уже на месте. Он привёз бумаги.

Я кивнула. Она не ушла.

— Госпожа, — сказала она тише. — Печать. Я видела её ночью, когда страж менял свечи. Она светилась. Не как в первый год, когда вы только вышли за лорда, а… иначе. Как будто она вас не пускает назад, а вы её не отпускаете.

Я положила хлеб обратно на тарелку, потому что руки у меня стали холодные.

— Бринн.

— Я ничего не скажу совету, — ответила она за меня и наконец вышла.

К десятому колоколу я спустилась в зал с низким потолком, где когда-то подписывали мою свадьбу. Зал был один и тот же — каменные скамьи, длинный стол, родовая книга в кожаном переплёте, которую держал на цепи архивариус. Корвен. Он сидел на своём обычном месте, седой, с пером в руке, и даже не посмотрел на меня, потому что он смотрел на страницу, которую я должна была испортить своей подписью.

Рейнар уже стоял у стола. Не сидел. Стоял, потому что это была его скамья, его книга и его право звать меня сюда голосом, а не приглашением. На нём был тёмный кафтан без вышивки, волосы стянуты, и только серебряная цепь на шее — та самая, с которой он женился на мне — блестела, как будто он специально не снял её, чтобы я увидела.