Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 5)

Она это знала. Она просто хотела услышать, что у неё есть выбор, хотя бы один, хотя бы в словах.

— Элиса, — сказала она, и голос у неё сел, как у меня, когда я злюсь. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня.

— Ты не из-за меня, — сказала я. — Я из-за тебя. Это разные вещи.

Она посмотрела на меня так, будто я её ударила, и я пожалела, что сказала это вслух. Не потому что неправда. Потому что в этом доме правда звучит как приказ, и я только что приказала ей молчать и быть благодарной.

Я встала. Ноги затекли от каменного пола, и я поняла, что не ела с утра. В животе было пусто и холодно, и я подумала, что он, наверное, уже знает. Что управляющий уже доложил, что я не вышла к завтраку и что сестра не притронулась к каше. Что моё тело снова стало отчётом, и что мой голод теперь его цифра в его книге.

Я подошла к плите. Угли ещё тлели. Я нашла горшок, налила воды, бросила две щепотки сухой мяты из своей корзинки. Корзинка стояла у двери, там же, где я её поставила, когда вошла. Её никто не тронул. Я подумала, что это тоже записано, что я не убрала свои травы в чужой шкаф.

Пока вода грелась, я услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, ровные, с паузой перед дверью. Он остановился. Я не обернулась. Сестра тоже не обернулась. Мы стояли спиной к двери, и обе знали, что он нас видит, и обе делали вид, что варим себе чай, как будто это наша кухня, как будто мы имеем на неё право.

Дверь не открылась. Он постоял, потом шаги ушли. Я выдохнула, и только тогда заметила, что руки у меня трясутся, и что мята в моей кружке пахнет не так, как дома, потому что вода здесь чужая.

Я налила сестре. Она взяла кружку двумя руками и отпила, морщась, как всегда, когда чай слишком горький. Я подождала, пока она поставит кружку, и сказала:

— Слушай меня. Сейчас ты поешь, потом ляжешь. Я договорюсь, чтобы тебя не трогали до утра. Завтра я поговорю с управляющим про одежду. Потом я поговорю с ним про деньги. Потом я поговорю с ним про ключи от ванной.

— С управляющим? — переспросила она.

— С тем, кто здесь решает, когда ты ешь, — сказала я. — Не с ним. С тем, кто ниже.

Я осталась на кухне, когда сестра уснула. Её дыхание в соседней комнате было неровным, как у человека, который притворяется, что спит, чтобы его не трогали. Я дала ей это. Сама я легла на узкую кухонную скамью у остывшей печи, подложила под голову сложенный фартук и долго смотрела в потолок, на котором темнело пятно от прежней протечки. Крыша здесь текла, и никто не чинил. Это я тоже запомнила.

Утром я встала раньше прислуги. Мне нужно было одно — увидеть свои травы и понять, что с ними сделали за то время, пока меня здесь не было. Я помнила, где стояли горшки, в каком порядке, какие окна открывала на ночь, чтобы восточная сторона дышала. Память тела сильнее памяти ума. Ноги сами нашли дверь в травяную комнату за кухней.

Дверь была не заперта. Это меня удивило больше, чем если бы она была заперта.

Внутри пахло сыростью и чужими руками. Горшки стояли на тех же местах, но земля в них была сухой, жёсткой по краям, и в двух кадках кто-то посадил декоративный плющ, который я никогда бы не посадила. Плющ забирал свет. Я выдернула его, не раздумывая, и земля посыпалась на каменный пол. Мне стало немного легче. Это было маленькое право, но моё.

Я открыла окно. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, и плющ на моей руке обжёг ладонь — сок был едкий, я это знала, но всё равно неаккуратно вытащила. Я сунула обожжённую руку под мышку и услышала шаги в коридоре.

Это была ключница. Не Дара, другая, моложе, с убранными под чепец волосами и ключами на поясе, которые звякали при каждом шаге, как маленький колокольчик. Она остановилась в дверях и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который зашёл не в свою комнату.

— Здесь не убирают, — сказала она. — Это не ваше крыло.

Я вынула руку из-под мышки. На ладони уже набухал белый пузырь.

— Это мои горшки, — ответила я. — Я их сажала.

Она не отвела взгляд.

— Лорд Морр приказал пересадить их под зимний режим. Плющ держал влагу.

Я не стала спорить про влагу. Я сказала другое.

— У меня обожжена рука. У вас в шкафу у дверей стоял флакон с обмыванием, я его оставляла. Дайте мне его, пожалуйста.

Она помедлила. Ключи на её поясе звякнули снова. Она прошла мимо меня к шкафу, открыла его, достала флакон. Я заметила, что флакон стоял не на той полке, где я его оставляла, и что пробка была другой — не моей, а простой деревянной. Кто-то открывал.

— Дайте, — повторила я.

Она подала флакон, не в руки, а на полку передо мной. Это была мелочь, но я почувствовала, как у меня сжалось горло. В этом доме вещи подавали на полку, а не в ладонь, и разница была не в воспитании, а в цене, которую мне здесь назначили.

Я взяла флакон сама. Промокнула ладонь. Обмывание было не моё — пахло иначе, чуть резче, с оттенком полыни, которую я никогда не клала. Значит, кто-то пользовался моими запасами, пока меня не было. Кто-то считал это своим правом.

Ключница всё ещё стояла в дверях.

— Лорд Морр будет завтракать в малой зале, — сказала она. — Вам подадут отдельно, если пожелаете.

Отдельно. Слово было выбрано точно. Не «в своей комнате», не «позже», а отдельно, как подают гостям, которых не хотят видеть, но обязаны кормить по закону гостеприимства.

— Я буду завтракать отдельно, — согласилась я. — В травяной комнате. Здесь есть стол и стул. Если их не убрали.

Она посмотрела на меня внимательно. В её взгляде не было ни злости, ни сочувствия. Была привычка исполнять.

— Стол есть, — сказала она. — Стул один. Прикажете принести второй?

— Прикажите, — сказала я.

Она кивнула и ушла. Ключи звякнули в последний раз и стихли.

Я осталась одна в травяной комнате, с обожжённой рукой и флаконом не своего обмывания. За окном кто-то из конюшни выводил лошадь, и она фыркала на утреннем холоде. Я подошла к плющу, который выдернула, и положила его в ведро. Потом передумала и повесила ведро за дверью — пусть видят, что я не прячу. Пусть видят, что я не извиняюсь.

Я села на подоконник и стала ждать стул.

Она кивнула. Она поняла. В этом доме не идут к лорду с мелочью, мелочь решают слуги, и если ты знаешь, к какому слуге идти, ты уже наполовину свободна.

Я села напротив неё. Между нами стояла кружка, от которой шёл пар, и я смотрела, как он оседает на каменный край. Я подумала о том, что он стоял за дверью и слушал, как я объясняю ей, как здесь жить. Я подумала о том, что он теперь знает, что я знаю, как здесь устроено. Я подумала о том, что ему, наверное, стало легче.

Мне не стало.

Глава 3. Договор в родовой книге

Экипаж остановился у парадного крыльца, и я успела подумать только одно: он не мог приехать сам. Ступени были мокрыми после утреннего дождя, кучер держал дверцу так, словно предлагал мне не выход, а сцену. Я вышла первой, как нас учили в детстве — первой выходит старшая, первой и падает.

Рейнар ждал у дверей, без мундира, в темном дорожном плаще, и от этого было хуже. Мундир я бы пережила. Мундир — это роль, функция, поверенный, совет, печать. Человек в плаще — это тот, кто когда-то снимал с меня серьги перед сном, и я до сих пор помню, как холодели мочки под его пальцами.

— Вейл, — сказал он вместо приветствия, и я услышала в этом обращении всю их семейную манеру: не по имени, не по титулу, по роду, как будто меня уже вычеркнули из собственного.

— Морр, — ответила я тем же и не улыбнулась.

Он не предложил мне руку. Я и не ждала, но заметила, как дрогнул его мизинец у бедра, словно он начал движение и остановил его на полпути. Это было новое — раньше он себе такие вещи не запрещал.

Внутри пахло дубовой политурой и холодной каменной пылью, как в доме, который слишком долго стоял без женщины. Слуги выстроились у стены — не поприветствовать, а засвидетельствовать. Управляющий Хальд стоял отдельно, с родовой книгой под мышкой, и смотрел на меня так, будто считал не меня, а мой вес в золоте.

— Садись, — сказал Рейнар и сам сел напротив, не за стол, а в кресло у камина, как будто мы были равны и оба устали. Я не села. Я ждала, пока он положит на стол бумаги, потому что именно за этим он приехал.

Он положил. Не один лист — три, и сверху положил собственную перчатку, словно боялся, что я не дотронусь до его кожи даже через бумагу.

— Год, — сказал он. — Фиктивный. Ты остаешься в доме, совет получает формальную печать, Тарн получают обещание, сестра получает защиту. Я получаю год тишины, чтобы разобраться с землями.

Я не смотрела на бумаги. Я смотрела на его руки. Они были те же — широкие, с бледной полосой под часами, где кожа никогда не видела солнца, — и эта полоса когда-то была моей любимой частью его тела. Теперь она казалась мне следом от чужого наручника.

— Уступка, — повторила я его слово, и оно у меня во рту стало горьким, как кора. — Ты называешь это уступкой.

— Я называю это ценой. — Он подвинул мне лист. — Здесь написано, что ты не обязана делить со мной постель, что твоя комната — твоя, что твоя лечебница остается за тобой, и что ни одна запись о тебе не уйдет в совет без твоей подписи.

Я услышала все, что он не сказал. Он не сказал «я не прикоснусь к тебе», потому что это была бы клятва, а он разучился клясться. Он не сказал «я тебя не люблю», потому что это было бы милосердие, а он никогда не был милосердным.