Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 4)

Я открыла дверь.

Рейнар стоял у перил, спиной ко мне, и говорил с поверенным так, как говорят с человеком, которого собираются уволить после обеда. Поверенный кивал. Стража стояла навытяжку.

— Лорд Морр, — сказала я.

Он обернулся. Лицо у него было такое, какое я любила раньше — жёсткое, красивое, без лишних слов. И такое, какое ненавидела теперь — жёсткое, красивое, без лишних слов. Та же маска. Я не знала, носить её мне или снять.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила я.

— Слышал, — ответил он. — Сестру увидят твои глаза. До заката.

— Не так, — сказала я. — Условие было моё. Повтори его.

Поверенный поднял глаза от бумаг. Стражники переглянулись. Рейнар посмотрел на меня так, как смотрят на дверь, в которую не стучат дважды.

— Условие леди Вейл, — сказал он ровно, и каждое слово звучало так, будто он его вырезал, — сестра остаётся под её присмотром до заката. Не моим. Не совета. Её. После подписи — личная встреча без свидетелей дома Морра.

Я выдохнула. Медленно. Так, чтобы он не увидел, что я задерживала дыхание.

— Хорошо, — сказала я.

Поверенный протянул мне перо. Тоже, что было на столе, лёгкое, послушное. Рейнар не двинулся. Он смотрел, как я беру его, как подношу к бумаге, как ставлю первую букву. И я почувствовала его взгляд на запястье — там, где печать стала горячей. Он тоже это видел. И ничего не сказал.

Я подписала. Имя вышло ровным, без наклона, без дрожи. Подпись легла под его подпись, и между ними осталась пустая строка, как трещина в стене.

— Готово, — сказала я.

Рейнар кивнул поверенному, и поверенный ушёл, не прощаясь. Стражники остались. Я посмотрела на Рейнара. Он смотрел на мою руку, и я впервые подумала, что он, может быть, не знает, что делать с женщиной, которая только что подписала свою жизнь и не заплакала.

— Леди Вейл.

Ключница Дара не спрашивала. Она констатировала. Её голос был тонким, аккуратным, как сгиб письма, и пахнул лавандой, которую сушили на чердаке. Она стояла в дверях моей новой спальни — той самой, где я когда-то просыпалась с его рукой на животе, — и смотрела на моё запястье.

Печать светилась. Я опустила рукав. Поздно.

— Брачный знак отзывается на хозяйку дома, — сказала Дара. — Вам принесут отдельный ужин. Лорд Морр просил передать, что не будет ужинать сегодня с вами. — Она сделала паузу ровно такой длины, чтобы я поняла, о чём эта пауза. — В кабинете.

Я кивнула. Дара не ушла. Она смотрела на мою руку, потом — на моё лицо, потом — снова на руку.

— Если печать горит ночью, — сказала она, и голос её стал суше, — служанка услышит. Дом большой. Стены тонкие.

Я знала, что это не забота. Это отчёт, который она отнесёт управляющему Хальду ещё до рассвета. Хальд доложит совету. Совет — Рейнару. Круг замкнётся к утру, и я снова буду залогом, только теперь у залога будет температура.

— Спасибо, Дара, — сказала я. Голос вышел ровным. Слишком ровным. Она это услышала. Ушла, не оглядываясь.

Комната была моя и не моя. Те же гобелены с оленями, которых я сама вышивала три зимы назад. Тот же комод, где я хранила сушёную мяту от тошноты. Только мяту заменили на пакетики с чужим почерком: «для леди Вейл, по рецепту дома Тарн». Я сняла пакетик, понюхала. Полынь, зверобой, что-то горькое, незнакомое. Не моё.

Я села на кровать. Подушка пахла им. Я знала этот запах раньше — кедр, немного дыма, что-то тёплое, что не имело названия, пока я не перестала его чувствовать. Теперь я снова чувствовала, и это было хуже всего.

Я должна была спуститься к сестре. Договор давал мне право — до заката, без свидетелей дома Морра, под мою ответственность. Я это выторговала сама, и Рейнар повторил мои слова так, будто они были его. Может, для него так и было. Может, для него всё, что я говорю вслух, через минуту становится его приказом.

Я встала, подошла к зеркалу. Поправила волосы — жест, который я ненавидела в женщинах, которые ждут мужчин. Я ждала не его. Я ждала, пока мои руки перестанут пахнуть чужими чернилами. Они пахли.

В дверь постучали. Не как служанка — коротко, два раза, с паузой. Так стучат люди, которые имеют право стучать.

— Открыто, — сказала я.

Вошёл Рейнар. Без стражи. Без поверенного. Один. Я не ожидала, что он придёт сам — думала, пришлёт кого-то, кто передаст, что «лорд Морр ждёт вас внизу». Он не стал ждать. Он вошёл и остановился у двери, и мы смотрели друг на друга через всю комнату, где когда-то засыпали в одной кровати, не договариваясь, кто к кому повернётся спиной.

— Я привёз сестру, — сказал он. — Она внизу. С Бринн. Можешь спуститься.

Я не двинулась.

— Ты сказал — без свидетелей дома Морра, — сказала я.

— Бринн не свидетель. Бринн — стены.

Это было почти нежно. Почти. Я сжала пальцы на браслете — старом, медном, который носила ещё до свадьбы. Он заметил. Он всегда замечал, когда я сжимала браслет.

— Зачем ты здесь? — спросила я. — Прислал бы записку.

Он не ответил. Он смотрел на моё запястье, где под рукавом пульсировала печать, и я видела, как он это видит — как свет пробивается сквозь ткань, розовый, тёплый, живой. Его лицо не изменилось. Только скулы стали жёстче.

— Потому что записку ты бы сожгла, — сказал он наконец.

— Ты прав, — сказала я. — Сожгла бы.

Он сделал шаг. Один. Остановился. Мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовала его тепло, и это было невыносимо, потому что я не хотела его чувствовать. Я хотела ненавидеть ровно, без этого тёплого комка под рёбрами, который появлялся каждый раз, когда он говорил со мной так, как сейчас — тихо, без приказа, без маски.

— Спустись к сестре, — сказал он. — Она спрашивает про тебя каждые полчаса. Я слышал.

— Ты подслушиваешь мою сестру?

— Я её отец, пока ты моя жена. — Он остановился. — Пока действует договор.

Фиктивный. Год. Я кивнула, и он не двинулся, и я поняла, что он ждёт, пока я пройду мимо него к двери. Что он не уступит дорогу. Что это его дом, и его кровать, и его воздух, и я могу быть в нём только с его разрешения, даже если договор говорит другое.

Я подошла ближе, чем нужно. Так, чтобы он отступил или дотронулся. Он не отступил. Он вдохнул — я увидела, как дрогнули его ноздри, — и я подумала, что он сейчас положит руку мне на локоть, проведёт к двери, как тогда, когда мы только поженились и он ещё помнил, что я могу упасть с лестницы в его дурацких туфлях.

Он не положил. Я прошла мимо. Близко. Так близко, что мой рукав скользнул по его руке, и печать на моём запястье вспыхнула так, что я почувствовала жар через ткань.

Он это видел. И я это видела.

— До заката, — сказала я, не оборачиваясь. — Она будет со мной до заката.

— Я знаю, — сказал он.

Я спустилась к сестре. На лестнице пахло кедром и чужими духами, и я старалась не думать о том, как он смотрел на моё запястье, и о том, как моё тело отозвалось раньше, чем я успела решить, отзываться ли ему вообще.

Сестра ждала в кухне, маленькая, бледная, в чужом платье. Она увидела меня и не улыбнулась. Она посмотрела на моё запястье, где под рукавом тлела печать, и сказала:

— Ты в порядке?

Я села рядом. Положила руку на её ладонь. Печать нагрела её пальцы, и она вздрогнула, но не отдёрнула руку.

— Нет, — сказала я. — Но я здесь.

Сестра вцепилась в мою руку, и я почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Не от страха. От того, что она слышала, как я разговариваю с ним, и не хотела, чтобы я уходила обратно.

— Ты могла бы, — сказала она тихо. — Могла бы не подписывать.

Я не ответила. Потому что я уже подписала. Потому что чернила ещё не высохли, когда поверенный убрал книгу под мышку, и потому что она это знала.

Она отпустила мою руку и села ровнее, как её учили в приюте. Мне двадцать шесть, ей двадцать два. По бумаге мы взрослые женщины, по тому, как она сейчас сложила ладони на коленях, ей снова пятнадцать, и я снова та, которая решает.

— Что он тебе сказал? — спросила она.

— Что год.

— Год чего?

— Год рядом.

Она сглотнула. Я видела, как дёрнулось её горло, и мне захотелось её обнять, но я не двинулась. В этом доме обниматься нельзя. Здесь за каждым жестом следят, и каждое объятие запишут в книгу, как вес и сон.

— А если я уйду к тёте? — сказала она.

— У тёти нет защиты. У тёти даже крыши нет, она снимает комнату над прачечной. Если ты уйдёшь к ней, ты перестанешь быть Вейл по бумаге, и опека перейдёт к тому, у кого бумага. К тому, кто уже прислал сюда поверенного.