Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 10)

Внизу, в малой столовой, звякнула посуда — слуги накрывали к возвращению хозяина на два прибора. Ровно на два.

Глава 5. Утро под отчёт

Утро в доме Морра пахло чужим чаем и дымом.

Я проснулась от того, что кто-то двигался за дверью. Не стучал, не входил — просто двигался, и под дверью тянуло холодом, хотя камин горел. Печать на запястье отозвалась первой: тёплая, чуть тугая, как браслет, который надели во сне и забыли снять. Я прижала её к простыне и сосчитала вдохи. На третьем поняла, что в спальне слишком тихо для чужого дома. Здесь всегда должно быть слишком тихо.

За стеной, в малой столовой, управляющий Хальд говорил голосом, поставленным для отчётов. Не моих — его. Слова доходили не по одному, а слоями, как шум воды, и я перестала дышать, чтобы расслышать.

— Лорд Морр. Жена встала на рассвете. Умылась сама, прислугу к умывальне не звала. Кружку отвара взяла из своей корзинки, не из кухни. Спала, по словам ночной Дары, плохо: ворочалась, кровать мяла, к мужу не вставала. Съела на завтрак сухой хлеб и ломоть сыра, мяса не тронула, к вину не притронулась. Настроение — ровное, на вопросы отвечала коротко, глаза не поднимала. Ни разу не назвала дом своим.

Пауза. Я услышала, как Рейнар поставил чашку. Не допитую, с гулким, тяжёлым стуком, каким ставят, когда не слышат собственных рук.

— Это всё, Хальд?

— Всё, милорд. Дать распоряжение по белью и бане?

— Распоряжение по белью. Баню — к вечеру, когда я буду в кабинете. И смените ей кружку. Эта с трещиной.

Я села в кровати, и печать кольнула сильнее, будто дом проверял, на месте ли я. Он считал мои вдохи. Они оба считали. Хальд запишет, сколько раз я повернулась, и Дара повторит это Рейнару за ужином, а Рейнар сделает вид, что слушает доклад о запасах зерна, и я снова буду знать, что он знает, что я не спала.

Я натянула платье, застегнула крючки сама, потому что утреннюю служанку уже отпустили по его слову, и вышла в коридор. Хальд стоял у двери в столовую, сложив руки, как человек, который ждал именно меня.

— Леди Вейл, — он кивнул, и я заметила, как он произнёс фамилию — Вейл, не Морр, словно проверяя, вздрогну ли я. Я не вздрогнула. — Лорд Морр просил передать, что завтрак для вас будет подан отдельно, в ваших покоях.

— Я спущусь в столовую.

— Распоряжение было — отдельно.

— Распоряжение было, — повторила я, и в горле стало тесно от слова «было», как от собственной фамилии в его длинном, отточенном звуке. Я прошла мимо него и остановилась у двери в столовую, потому что не могла войти, не услышав ещё раз, как Рейнар пьёт чай.

За дверью было тихо. Потом он сказал — так, словно Хальд ещё стоял рядом:

— Она ела мало. Узнай, что ела её сестра, когда жила в нашем доме. Сравни.

Сравни. Я положила ладонь на ручку двери и почувствовала, как печать под рукавом становится горячей. Он сравнивал меня с моей сестрой, как будто Тесса была мерой, а я — ошибкой. Как будто мой сухой хлеб был не голодом, а показателем, который надо подогнать под чужую норму.

Я открыла дверь. Рейнар сидел во главе стола, чашка перед ним была полна, он не пил. Увидел меня — и не удивился, потому что, конечно, ждал. Хальд за моей спиной отступил на полшага, и я услышала, как он записывает в книжечку: «вышла в столовую, против распоряжения, время — час после рассвета».

— Доброе утро, — сказала я.

Он кивнул. Не встал.

— Тебе принесут завтрак.

— Я поем здесь.

— Здесь едят советники и гости.

— Я теперь и то и другое.

Он посмотрел на меня, и я впервые поймала в его лице то, что искала всё утро: не злость, не холод, а усталость от роли, которую он сам на себя надел. Он хотел, чтобы я села. Он не хотел, чтобы Хальд это записал.

Я села напротив, сама налила себе чаю из его чайника, и рука у меня не дрожала. Печать под платьем отозвалась коротким теплом, как будто дом решил, что я имею право сидеть на этом стуле, и теперь не собирался это право отбирать.

— Ты ела мало, — сказал Рейнар, глядя в чашку.

— Я поем, — ответила я и отломила хлеб. Хлеб был его, из его кухни, и это было первое, что я в этом доме сделала не из страха.

Хальд за моей спиной закрыл книжечку, и я услышала, как он уходит, и шаги его были слишком осторожны для человека, который только что переписал мою жизнь в строчку.

Ключница Дара принесла завтрак не мне. Она поставила поднос на стол перед Рейнаром, и я увидела, как он кивнул ей — коротко, без слов, как кивают своим. Хлеб, масло, тонко нарезанная ветчина, яйцо в форме, горячий чайник с двумя чашками. Дара убрала пустую тарелку, на которой, видимо, принесли ему первую, не тронутую порцию, и я поняла, что мой пустой желудок был замечен давно, и где-то в кухне уже решили, что я ем плохо. Рейнар подвинул ко мне тарелку с хлебом. Просто сдвинул по столу двумя пальцами, не глядя. Я взяла ломоть. Масло было солёное, настоящее, не то, что мне присылали с рыночным пайком. Печать под платьем снова отозвалась, и я подумала, что дом считает масло знаком примирения, а я считаю его ценой, которую мне выставили за ночь.

— Ты не ешь, — сказала я Рейнару, потому что тишина становилась хуже любой ссоры.

Он поднял чашку, отпил, поставил обратно. На краю чашки остался отпечаток его губ, и я поймала себя на том, что смотрю на этот отпечаток дольше, чем нужно.

— Съешь яйцо, — сказал он. — Хальд сказал, ты спала четыре часа.

Я замерла с хлебом у рта. Хальд считал мои часы сна. Хальд внёс это в книжечку. Где-то в кабинете совета, за закрытой дверью, уже знали, что я плохо сплю, и это знание превратило мою бессонницу в политический факт, в строчку, по которой будут решать, справляюсь я с ролью или нет.

— Хальд, — повторила я. — Тот самый, что вчера отсчитывал мои шаги до камина?

Рейнар не ответил. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то лишнее при посторонних, и я оглянулась. У двери стоял мальчик-подмастерье с кухни, с глиняным кувшином, и руки у него тряслись так, что вода плескалась через край. Он был из тех, кого в доме не замечают, пока не оступятся. Я посмотрела на него, и он тут же отвёл глаза, но не ушёл, потому что ему не велели.

— Поставь кувшин, — сказала я ему. — И ступай.

Он поставил кувшин на край стола, поклонился мне слишком низко, потому что я была госпожой, а потом так же низко Рейнару, и выскочил за дверь, и дверь скрипнула, и я поняла, что этот скрип тоже будет записан. Рейнар смотрел на закрывшуюся дверь, и я впервые увидела на его лице ту тень, которую видела в зеркале у себя: усталость от того, что каждое твоё движение в собственном доме становится чужим отчётом.

— Зачем ему знать, сколько я спала? — спросила я, и голос у меня был тише, чем хотелось.

— Он докладывает мне, — ответил Рейнар. — Не совету. Пока мне.

Это «пока» упало между нами, как монета на пол, и я услышала в нём обещание и угрозу одновременно. Пока — значит, скоро будет иначе. Пока — значит, мне дают срок привыкнуть, а потом срок кончится. Я отломила ещё хлеба, и масло осталось у меня на пальцах, и я не вытерла их сразу, и Рейнар проводил это движение взглядом, и я почувствовала его взгляд кожей, как тогда, ночью, когда он стоял у двери в мою спальню.

— Ешь, — повторил он, и я снова услышала в этом слове не заботу, а приказ, и снова не захотела подчиняться.

Я ела. Я ела медленно, потому что знала, что каждое моё движение вилки будет записано, и хотела, чтобы в этой записи было хоть одно, которое я делаю по своей воле, а не по его слову. Ветчина была копчёная, с можжевельником, и вкус у неё был чужой, дорогой, и я подумала о Лире, которая сейчас ест кашу на воде, если ей вообще дают кашу, и у меня перехватило горло, и я запила ветчину чаем, чтобы он не заметил. Он заметил. Он заметил, что я пью слишком быстро, и не сказал ничего, и от этого молчания мне стало хуже, чем от любого упрёка.

Когда я доела, на тарелке остался огрызок хлеба, кривой, с моими зубами на корке. Я подвинула тарелку к нему, не задумываясь, и рука моя замерла на полпути, потому что так в этом доме не делают, потому что огрызки с моими зубами не возвращают хозяину стола. Рейнар посмотрел на тарелку, потом на меня, и я не успела её забрать, как он взял этот огрызок и доел сам, и Дара у двери кашлянула, и я поняла, что она тоже это видела, и это тоже будет записано, и я не знала, радоваться мне или злиться, что хлеб, который я надкусила, теперь будет стоить мне ещё одной строчки в чужой книге.

Я встала. Стул скрипнул, и я услышала, как где-то в коридоре записали и этот скрип. Рейнар не встал, и я была ему за это благодарна, потому что если бы он встал при мне, при Даре, при Хальде, которого не было, но который всё равно был, это стало бы жестом, а жест в этом доме — это тоже запись.

— Я пойду в лечебницу, — сказала я. — Если мне можно.

Он кивнул, не поднимая глаз. Я вышла из столовой, и спина у меня горела, и я знала, что он смотрит мне вслед, и не обернулась, и не обернуться стоило мне больше, чем любого ответа, который я могла ему дать.

Я шла по коридору, и шаги мои отдавались в плитах чужим эхом. Лечебница была через два крыла, через внутренний двор, и я считала двери, чтобы не думать о хлебе, который он доел, и о том, как Дара при этом кашлянула. Счёт сбился на пяти, потому что в конце коридора стоял Хальд, и у него в руках была книга в кожаном переплёте, и я поняла, что иду прямо в неё.