Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 11)

Он поклонился ровно настолько, насколько было нужно, чтобы поклон считался поклоном, и не больше.

— Леди Вейл. Лорд Морр просил передать, что в лечебницу сегодня не нужно. Там ждут проверки из цеха.

Я остановилась. Утренний чай ещё стоял у меня в горле, горячий и обидный, и я сглотнула, чтобы голос не сел.

— Проверки, — повторила я. — С утра?

— Совет дома Тарн прислал ревизора, — сказал Хальд, и глаза его не мигнули, и я подумала, что он, наверное, никогда не мигает, когда говорит правду. — Лорд Морр распорядился, чтобы вы оставались в своих покоях до полудня.

В моих покоях. В моих. У меня не было покоев, у меня была спальня с печатью на запястье и стул у окна, на котором я не спала.

— А если я не останусь?

Хальд посмотрел в книгу, и я успела заметить, что страница там была не чистая, что на ней уже стояла дата, и чуть ниже — пустая строка, и пустая строка ждала меня.

— Это будет записано, — сказал он.

Я кивнула. Я не стала спорить, потому что спорить — это тоже запись, и каждое моё слово в этой книге будет стоить мне лишней ночи в спальне, где печать считает моё дыхание. Я развернулась и пошла обратно, и Хальд не двинулся с места, и я знала, что он сейчас смотрит мне вслед и отмечает, как я держу плечи, ровно или нет, и держу ли я руки у пояса, или одну из них я прижала к запястью, где под рукавом теплела печать.

Коридор был длинный, и я шла по нему, и думала о том, что утром, когда я спустилась к завтраку, Дара встретила меня словами «ваш чай уже подан, и каша гретая», и в её голосе было столько показательной заботы, что я поняла — она не заботилась, она отчитывалась. Кому-то. Не мне. Я села, и передо мной стоял прибор на двоих, и второй стул был пуст, и я спросила, не нужен ли он, и Дара сказала «лорд Морр примет пищу в кабинете, он не хотел вас беспокоить», и я не поверила, но спорить не стала, и мы с ней знали, что она записала и мою просьбу, и его отказ, и мою просьбу, на которую не было ответа.

Когда он всё-таки вошёл, сразу после моего вопроса про сестру, он не извинился. Он сел напротив, и от него пахло бумагой и чужим одеколоном, и я не стала узнавать, чьим, потому что узнать — значит показать, что мне есть дело. Он разрезал ветчину, и нож скрипнул по тарелке, и я заметила, что тарелка у него была другая, не из того сервиза, что у меня, и я подумала, что Дара и это посчитала, и что в книге у Хальда теперь будет строчка про разные тарелки, и кому-то эта строчка расскажет больше, чем мне.

Он спросил про сестру, и я ответила, и голос у меня сел на полуслове, и он это услышал, и я знала, что он услышал, и он знал, что я знала, и мы оба сделали вид, что не услышали.

Я остановилась у двери в спальню, и рука у меня лежала на ручке, и ручка была холодная, и я подумала, что весь этот дом теперь будет холодным, пока в нём пишут книгу про мой аппетит. Я толкнула дверь, и печать на запястье отозвалась теплом, и это было хуже всего, потому что тепло шло не от меня, а от дома, а дом отзывался не на меня, а на то, что я здесь, и «здесь» означало «залог», и «залог» означало «строка в книге».

Я вошла, и дверь за мной закрылась сама, и я не стала её запирать, потому что замок — это тоже запись, и я устала писать. Я села на кровать, и подушка пахла лавандой и чужим мылом, и я подумала, что подушку мне тоже сменили, и сменили не потому, что заботились, а потому, что Дара отметила, как я ворочалась, и решила, что запах будет лучшей строчкой в её отчёте, чем мои вздохи.

На столике у кровати стоял поднос с чаем, и чай был горячий, и я знала, что его принесли минуту назад, и что минуту назад Дара стояла за дверью и слушала, открою ли я, и я открыла, и это тоже будет записано.

Я подняла чашку, и чай пах мятой, и я не люблю мяту по утрам, но я выпила, и на дне остался листик, и я подумала, что если бы я была той, кем меня тут считают, я бы вылила этот чай в камин, чтобы Хальд записал ещё и это. Но я не вылила. Я выпила, и мята горчила, и я поставила чашку, и чашка стукнула о блюдце, и стук был слишком громкий, и я знала, что Дара его услышала, и что стук тоже будет в книге, рядом с датой и пустой строкой, и пустая строка ждала, что я сделаю следующей.

Я не вышла к завтраку. Не из гордости — гордость давно превратилась в грим, и я устала его подновлять, — а потому что за дверью уже ждала записка, и записка была не от Дары и не от Хальда, а от него, и это меняло всё, и я ещё не решила, как именно.

Записка лежала на подносе, под чашкой, и я увидела её, когда убирала чай. Лист был тонкий, дорогой, сложенный не пополам, а вчетверо, как складывают письма, которые не должны прочитать слуги. Я развернула. Почерк был его, и от почерка у меня свело пальцы, как от холода, хотя в комнате было тепло, теплее, чем вчера, и это тоже было записано бы где-нибудь, если бы кто-то считал.

«Завтрак в малой зале. Без свидетелей. Управляющий будет ждать с отчётом. Я хочу, чтобы ты была там, когда он его прочтёт».

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом сложила обратно вчетверо и положила на столик, и подумала, что он не написал «пожалуйста», и не написал «мне важно», и не написал «ради Лиры», хотя мог бы, потому что Лира всегда была его любимым рычагом, и я ненавидела его за то, что он знал это, и за то, что он не воспользовался, и ещё больше ненавидела за то, что мне стало легче, когда он не воспользовался, и это легче было хуже, чем записка, и я не знала, куда его положить.

Я встала. Подумала. Села обратно. Посмотрела на корзинку с зельями у кровати, и корзинка смотрела на меня, и в ней лежал вчерашний пузырёк, и я знала, что если я сейчас открою его, то Хальд запишет и это, потому что Хальд записывал всё, и я была для него не женщиной и не залогом, а строкой с двумя инициалами, и строка не ест, строка не пьёт, строка не ломает печать. Я подняла корзинку, поставила её к двери и вернулась к подносу. Чай остыл, и я допила его холодным, и мятная горечь стала злостью, и злость была кстати, потому что без неё я бы пошла.

Я оделась медленно, и это была маленькая месть, и я знала, что он знает, что я одеваюсь медленно, и что каждая минута будет записана как «залог не выходил к завтраку двадцать три минуты после звонка», и я хотела, чтобы эти двадцать три минуты жгли ему затылок так же, как мне горели его слова «когда он его прочтёт», и я не знала, зачем ему, чтобы я была там, и незнание было хуже, чем знание, потому что знание я бы положила на полку, а незнание приходилось держать в руках.

Малая зала была пуста, и стол был накрыт на одного. Один прибор, один стул, и стул стоял не напротив его места, а сбоку, и это сбоку было его ответом на мои двадцать три минуты, и я оценила, и не улыбнулась, и села. Хальд уже ждал, и в руках у него была тетрадь, и тетрадь была тонкая, и я знала, что в ней, и знание пришло раньше, чем он открыл рот.

— Лорд Морр просил передать, — начал он, и я перебила:

— Не «лорд Морр», — сказала я. — Рейнар. Если я должна слушать отчёт о моём сне, я хочу слышать его имя, когда мне лгут от его имени.

Хальд моргнул. Это было первое, что я видела у него человеческое.

— Рейнар просил передать, — поправил он, и голос у него сел на «Рейнар», и я подумала, что он ещё долго будет к этому привыкать. — Ночью спала плохо. Пила чай. Стукнула чашкой. Не выходила.

Он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что он ждёт, что я что-нибудь сделаю, и я сделала — я положила руки на стол, и печать под левой тёплой полоской легла на скатерть, и Хальд это увидел, и я знала, что он это увидел, и он знал, что я знала, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— Всё верно, — сказала я. — Только одно пропустили.

— Что, госпожа?

Он сел напротив, и Хальд тут же открыл тетрадь на новой странице, и я увидела, как перо чуть дрогнуло — не от неловкости, от усердия, он хотел успеть всё записать, пока мы не начали.

— Долго спала, — сказала я, не дожидаясь вопроса, и Рейнар поднял на меня глаза, и я не отвела взгляд, и это было глупо, и я всё равно не отвела. — Почти до рассвета. Хальд, запишите: спала долго. Это для вашего отчёта.

— Госпожа, — начал Хальд, и Рейнар коротко качнул головой, и Хальд замолчал, и перо замерло над бумагой, и капля чернил медленно сползла по кончику и упала на чистую строку, и Хальд тут же промокнул её, и я подумала, что этот человек умеет делать вид, что ничего не случилось, и это умение стоило ему дороже, чем мне.

— Ты не ела, — сказал Рейнар, и это прозвучало не как вопрос, и не как упрёк, а как строчка в той же тетради, и я почувствовала, как у меня сжались пальцы под скатертью, и я заставила их разжаться, и печать под левой тёплой полоской кольнула — коротко, сухо, как будто дом проверял, на месте ли я.

— Я не голодна, — сказала я. — Хальд, допишите: не голодна. По причине — уточните у повара, у повара спросите, не пересолили ли вчера рыбу, потому что если пересолили, я завтракать не буду.

— Рыба была без соли, — сказал Хальд, и я поняла, что он тоже умеет отвечать коротко, когда хочет.

Рейнар молча смотрел на мои руки, и я видела, что он смотрит, и я знала, что он видит, как я держу пальцы ровно, и я знала, что он догадывается, почему я их держу ровно, и от этого знания мне стало хуже, а не лучше. Я подвинула к себе тарелку с хлебом, отломила кусок, положила в рот и прожевала, и хлеб был пресный, и я всё равно доела, и Рейнар ждал, пока я прожую, и я ждала, пока он перестанет ждать, и Хальд строчил, и я подумала, что этот завтрак стоит мне дороже, чем вчерашняя чашка.