Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 3)

Я сняла дорожное пальто, повесила на спинку стула и подошла к камину. В золе валялся обрывок письма, чужой почерк, мелкий, с нажимом от тонкого пера. Я подняла его двумя пальцами и поднесла к глазам. «Каэлиса просила передать, что ребенок ночью плакал». Дальше стояла дата — три дня назад.

Я положила обрывок в карман. Потом взяла кочергу, разворошила золу и нашла под ней скомканную записку, почти сгоревшую. От нее остался только клочок с гербом дома Даль и кончик подписи. Я узнала бы этот герб где угодно: лилия с обломанным стеблем, татуировка на запястье Инессы.

Камин не горел. Без браслетов на обоих печать не работала, и я поняла это раньше, чем прочла в договоре. Я присела на корточки и подержала ладони над золой. Холод поднимался от камня, и я не обманывала себя: эта комната не моя, пока на моей руке нет его браслета.

В двери постучали.

— Открыто, — сказала я, не оборачиваясь.

Варден вошел без плаща, в одной рубашке, с засученными рукавами. На сгибе локтя у него темнел свежий порез, неглубокий, но уже подсохший. Я знала этот порез: он сам вскрыл застежку браслета, когда нес печать через двор. Кровь на его ладони была его собственной кровью.

Он остановился у кровати и посмотрел на камин. Потом на меня. Потом на графин с мутной водой.

— Ужин принесут через час, — сказал он тихо. — Если хочешь есть раньше, на кухне горячий хлеб и сыр.

— Я не голодная, — ответила я. — Я хочу, чтобы камин горел.

Он промолчал. Я поднялась, отряхнула колени и посмотрела ему в глаза. В них было то самое выражение, которого я ждала и боялась: усталая готовность платить за чужую ложь, которую он начал сам.

— Браслет, — сказала я, протягивая руку.

Он достал из кармана серебряный обруч, парный к моему, и положил мне на ладонь. Я сжала его, холодный, тяжелый, с гравировкой рода Ирт по внутренней стороне. Потом расстегнула свой, тот, что носила под рукавом матери, и сняла его сама. Он увидел, как я кладу браслет матери на туалетный столик, рядом с блюдцем засахаренного меда, и ничего не сказал. Это был первый подарок между нами за два года, который я сняла добровольно.

Я надела его браслет поверх своего. Два обруча легли рядом, один шире, другой уже, и между ними кольнуло холодом так, что я стиснула зубы. Варден смотрел на мои запястья, и я знала, что он видит то же, что я: решетку, которую мы сами на себя надели.

Печать камина дрогнула и загудела, едва слышно. Огонь вспыхнул сам, без дров, без спички. Я отдернула руки и отошла к окну.

— Три луны, — сказала я. — Ты считал?

— Считал.

— И что в итоге?

Он подошел к камину и сел в кресло, тяжело, как человек, который не спал двое суток. Пламя осветило его скулу с подсохшей царапиной и белый край старого ожога под рубашкой, там, где у наследников рода Ирт с четырнадцати лет прожигают печать на ребрах. Я видела этот ожог много раз, но впервые он смотрел на меня, не отводя глаз.

— В итоге ребенок Каэлисы остается без родового имени, совет теряет торговые клятвы с домом фарфоровой невесты, печать сжигает права наследницы. Проще нельзя. Храм уже прислал гонца.

Я села на кровать, прямо в дорожном платье. Белье подо мной пахло чужим мылом и чужими духами, и я подложила под бок собственную сумку с травами, чтобы не касаться его голой спиной.

— Где ночует ребенок сейчас? — спросила я.

— У повитухи в нижней пристройке. Каэлиса присылает молоко.

— Кто платит повитухе?

Он помолчал, и я видела, как он подбирает слова, которые можно произнести вслух.

— Я плачу из своих денег. С зимы.

Я кивнула. Не «дом платит», не «из казны». Из своих. Это была цена, которую он уже платил за ложь, которую начал сам.

— Завтра я к ней пойду, — сказала я. — Посмотрю ребенка. Привезу молоко, если понадобится. Лечить буду из своего, не из твоего.

Он не ответил. Я сняла сумку с трав, вытряхнула на одеяло сушеную липу и мяту, разложила по сортам и начала перебирать. Это было мое настоящее занятие на эту ночь и на все три луны вперед, и я хотела, чтобы он это видел.

— Торин придет утром, — сказал он наконец. — С монахом. Проверять печать.

— Пусть приходит, — ответила я, не поднимая глаз от мяты. — Камин горит, браслеты на нас, ребенка я видела. Проверять нечего.

Он встал, подошел к двери и остановился. Я ждала, что он скажет что-нибудь про клятву, про совет, про то, что нам обоим будет стыдно утром. Он не сказал.

— Спокойной ночи, Марьяна, — сказал он и вышел.

Я прислушалась к его шагам по коридору. Потом взяла с туалетного столика браслет матери и надела обратно поверх его браслета. Два обруча, один поверх другого, легли так плотно, что я перестала различать, где кончается мой род и начинается его.

Я легла, не раздеваясь, подложив сумку с травами под голову. Липа пахла медом и дымом, и я закрыла глаза.

Утром я встану раньше Торина, спущусь в нижнюю пристройку, осмотрю ребенка Каэлисы и напишу Оксане письмо с кодовым словом, чтобы привезли чемодан с печатным станком и шкатулку с записями. Потом возьму Лизу, внучку матери по линии Роговых, на руки и больше не отпущу. Это будет мой первый рабочий день в доме Ирт, и я проведу его руками, а не словами.

Камин горел. Браслеты грели запястья. За стеной кто-то шептал «разлучница», но я уже спала.

Он поднял на меня глаза, и в них было то выражение, которое я ненавидела больше всего: усталость человека, который сам начал эту игру и сам устал в ней играть.

— В спальне жены, — сказал он тихо. — Если камин зажжется.

Я вошла, не оборачиваясь. В сенях пахло воском, сырым камнем и чужими духами, и я поняла, что эта ночь будет длиннее дороги.

Глава 2. Ключ от кухни

Саквояж пришлось поставить прямо в грязь, потому что обе руки у меня заняла тачка с тюками. Мокрая трава липла к подолу, колесо скрипело на каждой выбоине подъездной дорожки, и я считала обороты, чтобы не думать о том, как пахнет его плащ, висящий у меня на плече. От плаща несло чужими духами. Не моими. Не лечебной полынью и не дымом, а чем-то сладким, медовым, вроде тех леденцов, что продают на ярмарке дочери главы торговой гильдии. Я перехватила ручку тачки поудобнее, выпрямила спину и толкнула ворота.

У ворот стоял стражник, тот самый, с рябым лицом и привычкой смотреть сквозь меня, будто я часть пейзажа.

— Стой. Чужая вещь на шее — долой.

Я не сразу поняла, о чем он. Потом опустила глаза и увидела браслет-улику, который мать оставила мне перед смертью, тонкий, потемневший, с гербом, которого здесь не знали и знать не хотели. Серебро прикипело к коже от пота, и я не могла снять его одним движением, как снимают перстень.

— Это не ваша вещь, — сказала я. — Это моя.

— Вход в род Ирт — без чужой родовой привязки. Плата за вход — снять.

Я выпрямилась. Плащ сполз с плеча, и запах чужого стал громче, забил мне нос, и я стиснула зубы.

— Меня ждет муж. Позови Вардена Ирта. Пусть он сам решит, какие вещи я могу носить в его доме.

Стражник усмехнулся. Скрипнула калитка, и во двор вышел Варден, в одной рубашке, с непокрытой головой, с каплями дождя на висках, как будто бежал через весь двор.

— В чем дело, Роговa?

— Меня не пускают, — сказала я. — У меня на шее мамин браслет. Стража считает его чужим.

Варден посмотрел на стражника, потом на меня, потом снова на стражника, и я увидела, как у него побелели костяшки пальцев, сжимавших дверной косяк.

— Она моя жена, — сказал он ровно, как будто отмечал погоду. — Браслет не снимать. Открыть.

Стражник замялся, но отступил, и я подхватила свой саквояж, прошла ворота и только тогда заметила, что у Вардена порезана ладонь, и кровь еще не засохла, и капает с пальцев на каменный порог. Он не стал прижимать руку к груди, не стал прятать, просто дал мне увидеть, и я поняла, что застежку на парном браслете он вскрывал сам, и ритуал нужен ему, а не совету, и от этого понимания мне стало хуже, а не лучше.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул, не глядя.

— Ключ от кухни, — сказал он, и в голосе появилась та отрывистая мягкость, которая всегда появлялась у него, когда он не хотел показывать, что устал. — Казначей в малой приемной, через час. Подпишешь условия печати. Без браслета на обоих камин в спальне не загорится, горячей воды не будет. Это не я придумал, но тебе придется это носить.

Я не стала спорить. Я просто пошла к малой приемной, считая ступеньки, и на тридцать седьмой у меня в кармане нашелся мамин браслет, который я так и не сняла, потому что стражник отвлекся на Вардена, и я убрала его туда, не чувствуя ни стыда, ни благодарности, только тяжелый серебряный холод на дне ткани.

Я отсчитала тридцать восьмую ступеньку и остановилась у двери в малую приемную, потому что услышала голоса. Один я узнала сразу — ровный, вежливый, с двойным дном, как у нотариуса, который заранее знает, что вы проиграете. Так говорил Торин Ирт, когда вызывал меня «на беседу» в первый мой год замужества. Второй голос был суше, канцелярский, без придыхания. Гордей Вяз, инспектор печатной палаты, о котором в городе говорили, что он умеет задавать вопросы, от которых потом не отмыться.

Я прижала саквояж к бедру, чтобы он не стукнул о перила, и прислушалась. Имена звучали через дверь плоско, без интонации, как монеты, которые отсчитывают на чужой стол.

— Печать активируется только при добровольном ношении браслетов обеими сторонами. Три луны без права снять. Нарушение снимает статус жены автоматически. Решение совета окончательное.