Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 5)

— Если придет кто от Каэлисы, — сказала я, — скажешь, что банка разбилась. Я дам тебе свою, она не сожжет руку. Мне нужно, чтобы ты кормила мой дом, а не лежала в моей же лечебнице.

Она кивнула. Я села напротив нее, достала из саквояжа клочок бумаги, огрызок карандаша и начала писать. Список. Короткий, как пост: мука, соль, масло, чистая марля, уголь, две новые банки, воск, печь для сушки трав. Последний пункт я подчеркнула дважды. Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Ступени скрипнули. Я узнала бы этот скрип из тысячи — Варден ступал тяжело, не скрываясь, и от этого скрипа у меня сжималось горло, потому что так ступают хозяева, которые не сомневаются, что их пропустят. Он вошел в кухню, и кухарка вскочила, и я осталась сидеть, и это было мое первое маленькое преступление против его дома.

— На ужин, — сказал он, — за тобой придут.

— Я приду сама, — ответила я, не поднимая глаз от списка. — И сяду не там, где сидела Каэлиса. Я сяду там, где сидела твоя жена. Потому что я теперь и есть твоя жена, по договору, и мы оба это знаем.

Он чуть двинул челюстью, и я почувствовала, как воздух в кухне стал плотнее. Варден сделал шаг к столу, я подняла голову и встретила его взгляд. У него на щеке, у самой скулы, я заметила царапину — свежую, тонкую, будто кто-то из служанок зацепил его ногтем, когда он проходил мимо, или он сам зацепился за гвоздь. Эта царапина сделала его лицо моложе, и я невольно сглотнула.

— Ты в моем доме, — сказал он тихо, и от этой тихости у меня заныли зубы, — моя власть выше твоего списка.

— Моя власть — в этой кухне, — ответила я, — и в этой лечебнице. По договору. Не выше тебя, не ниже. Рядом. Привыкай.

Я развернула медную ступку, ссыпала в нее сухие листья и начала мять, и ступка отдавала в ладонь ровное тепло, будто тоже хотела работать. На столе рядом лежал мой список, и я знала, что до ужина мне нужно сделать три вещи: сварить чистую мазь, переписать банки в книгу расходов и пришить к фартуку второй карман. Третье было моим капризом, потому что в первом кармане уже лежала детская рубашка с моим гербом, и я не хотела, чтобы она терлась о банку.

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Кухарка так не ходит, кухарка ступает мягко, носком, чтобы не мешать тесту, а этот шаг был тяжелым, мужским, и пахло от него не дождем, а воском и бумагой. Я узнала этот запах раньше, чем увидела вошедшего.

— Ты забыл сказать, — произнесла я, продолжая мять, — за каким столом мне сидеть.

Варден остановился у порога. Он сменил повязку, и теперь его правая ладонь была обмотана чистым бинтом, белым, почти неприличным в этой кухне, где все было в муке и жире. У него в руках был поднос, и на подносе стояла глиняная миска, накрытая полотном, и от нее пахло горячим хлебом и чем-то мясным, и у меня свело желудок, потому что я не ела с утра.

— Я подумал, — сказал он, и голос у него был непривычно ровный, без привычного приказа, — ты не спустишься. И я поднялся.

Я подняла голову. На щеке у него царапина уже подсохла, и рядом, у самой скулы, я увидела тонкую белую полоску старого шрама, которую раньше не замечала, потому что в доме всегда горел свет не с той стороны. Шрам был давний, и от него его лицо делалось чужим, и я невольно отвела глаза.

Он поставил поднос на стол, рядом с моей ступкой, и это было нарушение всех правил его дома, потому что в этой кухне не ели, в ней работали, и он это знал, и я это знала, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— За каким столом, — повторила я.

— За хозяйским, — ответил он. — Слева от меня. Не там, где сидела Каэлиса. Она сидела справа, и это была ее ошибка.

Я отложила ступку. Мои пальцы пахли мать-и-мачехой, и я знала, что от этого запаха ему будет трудно дышать, потому что этот запах он терпеть не мог, я помнила это еще по тому браку, который мы оба предпочли забыть. Я поднялась, вытерла руки о фартук и впервые за день посмотрела на него прямо, не из-под ресниц.

— Ты ужинаешь со мной? — спросила я. — В этой кухне?

— Здесь, — сказал он. — Здесь пахнет правильно.

Я села на лавку. Он сел напротив, и между нами была ступка, и хлеб, и моя банка с гусиным жиром, и его перевязанная ладонь, которую он положил на край стола ладонью вверх, и я увидела, что бинт уже чуть розовый по краям, и это значило, что рана открылась снова.

Я молча достала из саквояжа чистую полосу, обмакнула в мазь, которую только что начала мять, и протянула ему через стол.

— Дай руку, — сказала я.

Он посмотрел на мою ладонь, на мазь, на меня, и я видела, как у него дернулась щека. Я знала, что он не даст. Я знала, что он встанет, уйдет, и ужин будет подан в его кабинет, и я снова буду есть одна, потому что так устроен этот дом, и так устроен он сам. Я уже подобрала полосу, чтобы убрать обратно.

Он протянул руку.

Я размотала бинт. Под ним был порез, длинный, ровный, от указательного пальца до самого запястья, и он был свежий, и края его были красные, и я поняла, что он резал что-то сегодня, и не сказал мне. Я наложила мазь, перевязала чистой полосой, затянула узел, и все это время он молчал, и я молчала, и в кухне пахло хлебом и травами, и за окном кто-то из служанок бросил в канаву пустое ведро, и оно грохнуло, и мы оба вздрогнули.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Я налила ему воды из кувшина, налила себе, и мы поужинали молча, и хлеб был горячий, и мясо было жесткое, и я доела все, потому что я не из тех женщин, которые оставляют еду, когда им делают первый за день подарок.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него дрогнули пальцы правой руки, той, что была перевязана, и я поняла, что он хочет сказать что-то важное, и не скажет, и от этого его молчание стало почти осязаемым. Потом он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась не хлопком, а тяжелым, ровным ударом, будто он ее придержал.

Я осталась одна. Кухарка неслышно вышла, и я слышала, как она в сенях шепчет что-то прислуге, и я знала, что к ужину весь дом будет знать, что я сидела, когда он вошел. Это была моя вторая маленькая победа, и я записала ее в тот же список, только карандашом, в самом низу, и зачеркнула, чтобы никто не прочел.

За окном начало темнеть. До ужина оставалось два часа, и у меня было ровно столько, чтобы пересчитать все банки, сварить чистую мазь и написать в книге расходов первый свой хозяйственный долг. Я развернула саквояж, достала медную ступку и начала мять сухую мать-и-мачеху, и запах пошел по кухне горький, лечебный, и я вдохнула его, и впервые за весь день у меня перестали дрожать пальцы.

Глава 3. Ключ у двери

Дверь в бухгалтерскую я открыла сама. Тяжелая, дубовая, с коваными петлями, она поддавалась только на три пальца и требовала ровно столько силы, чтобы стражник у ворот не слышал. Замок на ней был без ключа, просто засов, и это меня насторожило больше, чем любые печати.

Внутри пахло слежавшейся пылью, мышиным пометом и тем кисло-сладким запахом, какой бывает у счетных книг, которые трогали мокрыми руками. Я зажгла свою свечу, поставила ее в глиняный подсвечник на пол и присела у нижней полки, где обычно держат расходные реестры. Если совет дома собрался выставлять мне счет за три луны, пусть сначала ответит, кому он три луны платил до меня.

Книга долгов лежала третья слева. Переплет из телячьей кожи, углы стерты, страницы разной высоты, будто их впихивали силой. Я открыла первую запись, потом вторую, третью, и у меня начало неприятно сосать под ложечкой. Не от страха. От той тихой, тупой злости, которая приходит, когда ты видишь, что тебя обобрали на бумаге.

В графе "жена лорда" два года стояли розы и вино, серебряные ленты и новые чехлы для кресел в спальню, в которой я ночевала на кровати с прожженным углом. В графе "невеста Ирт" — за три месяца до меня — ушло втрое меньше, зато там была строчка "ткани для свадебного платья, мануфактура Роговых". Я перечитала фамилию трижды. Роговы. Мой род, мамина линия. Кто-то шил себе свадебное платье из нашей ткани, а потом исчез из книги, как исчезает страница.

Свеча трещала. Я перевернула еще семь листов и увидела, что после записи о "невесте" идут чистые страницы, а потом — сразу мое имя, вписанное другой рукой, с размашистым росчерком казначея, которого я еще не видела. Под моим именем — свадебный обряд, браслеты, ужин для сорока человек, подарки совету, "содержание дома согласно уставу", но ни одного пункта о том, кто платит за мою одежду, комнату и лечебницу, в которую я еще не вошла.

Я выпрямилась, вытерла пальцы о фартук и пошла искать казначея. По дороге заглянула в окно, выходившее во двор. Там стояла служанка Каэлисы — та самая, с ворот — и громко смеялась, показывая кому-то мой браслет-улику, который я утром оставила Ладе в лавке. Значит, они уже знали, как он выглядит. Значит, кто-то его описал. Я сделала себе зарубку в голове: вернуть браслет, зашить в подол, никому не показывать.

Казначей нашелся в винном погребе. Невысокий, сухой, в очках с треснувшей левой линзой, он перебирал бочки и делал вид, что меня не слышит.

— Семь пунктов по моему содержанию, — я положила перед ним раскрытую книгу, — и ни одного расхода на лечебницу, прачечную или мою комнату. Где остальное?