Александр Витальиев – Чужая жена для дракона. Исправление (страница 6)

Он поднял голову, снял очки, протер их подолом.

— Все расходы жены лорда проходят через печать дома. Печать у советника Торина Ирт.

— Тогда где печать?

— В кабинете лорда, — он сказал это слишком быстро и снова надел очки. — Я не имею права выдать копию без подписи главы дома.

Я закрыла книгу, прижала ее к груди и пошла в кабинет Вардена. Не потому что верила, что он там, а потому что хотела посмотреть, заперта ли дверь. Дверь была не заперта. Внутри пахло его одеколоном, тем самым, который я когда-то выбирала ему сама — кедр, кожа, горький апельсин. На столе лежал браслет, его парный, с засохшей кровью на застежке, и счет из мануфактуры Роговых за ткань, которой не было ни в одном шкафу дома.

Я взяла браслет. Застежка была вскрыта криво, лезвие соскочило и прорезало кожу. Он сам резал. Не казначей, не советник Торин — он сам взял нож и вскрыл застежку, чтобы ритуал начался. Это меняло все. Это значило, что ему нужно было, чтобы печать сработала, и он не мог попросить об этом ни у кого.

Я положила браслет обратно, аккуратно, застежкой к стене, и вышла, прижимая книгу к себе, как щит. У двери в коридоре стоял Варден, молча, с полотенцем на плече и ссадиной на скуле, от которой тянуло железом и дождем. Мы посмотрели друг на друга, и я впервые за день не отвела взгляд.

Мокрое полотенце на его плече пахло дождем и его кровью, и это раздражало сильнее, чем весь совет дома вместе взятый. Он стоял у двери в кабинет, как будто ждал меня, хотя я знала, что нет. Варден никогда не ждет. Он появляется.

Книга долгов лежала у меня на груди, тяжелая и теплая от моих рук. Я перехватила ее поудобнее, чтобы он видел, что я не собираюсь уступать ему коридор.

— Ты сам резал застежку, — сказала я. Не спросила, сказала. У меня не было сил спрашивать.

Он посмотрел на меня так, словно я ударила его в солнечное сплетение, а потом отвел взгляд к окну, где дождь бил по стеклу мелкой дрожью.

— Было туго.

— У казначея есть ножи. У советника Торина есть перчатки.

— У меня тоже есть ножи.

Это была правда, и именно она делала разговор невыносимым. Он не мог попросить никого. Он не мог признаться совету, что ритуал нужен ему, а не печати. Значит, три луны на моей руке и его кровь на застежке — это его добровольный выбор, за который он собирается заплатить моей жизнью в его доме.

Коридор пах старой известью и мокрой шерстью. Где-то внизу, под лестницей, слышались голоса служанок, и я снова вспомнила ту, с воротами, которая показывала мой браслет-улику во дворе. Лада не отдала бы его чужим. Значит, его описали, а она подтвердила. Это нужно было проверить, но сначала — кабинет.

— Печать твоего дома, — я кивнула на дверь, — на каких условиях проходит содержание жены?

Варден вытащил из кармана смятый лист, протянул мне. Это был не счет, а выписка из устава рода, мелким почерком, с моим именем на полях. Я пробежала глазами: "содержание, одежда, лечение, комната — по печати главы дома. Печать — у советника Торина Ирт. Доступ к печати — через личное разрешение лорда либо через решение совета".

Я подняла на него глаза.

— То есть за каждый мой платок я должна идти к Торину. А Торин, если я правильно помню твоего дядю, любит спрашивать, заслужила ли я этот платок.

— Ты не обязана к нему ходить.

— А к кому? К тебе?

Он промолчал. Полотенце сползло с плеча, открыв ссадину на скуле и ворот рубашки, под которым я успела заметить край старого, белого по краям ожога. Не от свечи. От печати. У него на ребрах было клеймо его же дома, и я раньше никогда его не видела, потому что в спальню мужа я не заходила дальше порога.

Я отдала ему лист обратно. Наши пальцы не соприкоснулись, но я почувствовала, как у него дрогнула рука, и эта дрожь была хуже прикосновения.

— Завтра лечебница, — сказала я. — Ключ у казначея, но право голоса в хозяйстве у меня по договору. С кого я начинаю? С кухарки или с прачки?

Он наконец посмотрел на меня прямо.

— С кухарки. У нее ожог, она третью смену на маковой припарке, а припарка фальшивая. Степан видел.

Степан. Мой брат, конюх при городской страже, который шарахается от меня в людных местах, но который, оказывается, ходит в замок по вечерам. Я записала это молча, потому что если я сейчас начну спрашивать Вардена про Степана, мы поссоримся до утра.

— Где ключ от лечебницы?

— У казначея. Я принесу.

— Не надо. Я возьму сама. Завтра в шесть утра.

Он кивнул, и в этом кивке было больше капитуляции, чем во всем совете дома. Я пошла к лестнице, прижимая книгу к себе и чувствуя спиной, как он провожает меня глазами до самого поворота. На лестнице я остановилась, потому что каблук застрял в щели между ступенями и хрустнул. Я сняла туфлю, осмотрела сломанный каблук и тихо, сквозь зубы, выругалась. Туфли были мои, не из его дома, и завтра мне придется идти в лечебницу босиком, если я не найду Оксану до утра.

Внизу, под лестницей, служанки Каэлисы уже не было. На подоконнике лежал забытый ею мокрый платок, пахнущий чужими духами. Я подобрала его, свернула и сунула в карман. Рука у меня дрожала, и я впервые за этот день позволила себе признаться, что устала не от работы, а от того, как он стоял у двери и смотрел, словно я уже не имела права уходить.

Я остановилась в коридоре у окна, где с подоконника капала вода. Платок Каэлисы жег мне карман сквозь ткань платья, чужие духи лезли в горло, и я впервые за день подумала, что устала не от советов и не от ключей, а от запаха чужой женщины в доме, где мне теперь жить три луны. Прижала к себе мокрую книгу долгов, вытащила из кармана платок и развернула. На углу, криво вышитой монограммой, стояло «И.Д.», и нитки были свежие, еще блестели. Не подарок. Заявка. Я сложила платок обратно и сунула глубже, в шов подкладки, где его не найдут ни горничные, ни сам Варден.

Тихо прошла по коридору мимо его кабинета, не оглядываясь. Дверь теперь была закрыта, и из-под нее тянуло одеколоном, кедром и горьким апельсином, и я закусила губу, потому что этот запах я выбирала ему сама, когда еще верила, что браслет на моей руке означает брак, а не печать. Дошла до поворота, спустилась на два пролета, заглянула в кухонное крыло. Там пахло подгоревшим жиром и маком, и у плиты сидела кухарка с перевязанной рукой, белая, с черными кругами под глазами. Она подняла голову, увидела меня и сразу отвела глаза, как от чумной.

— Лечебница, — сказала я. — Где ключ?

— У казначея, — она облизнула губы. — Барыня Инесса Даль заперла вчера, после того как господин Торин Ирт велел пересчитать травы.

— Пересчитали?

— Две коробки ромашки сожгли. Сказали, от ящура.

У меня дрогнули пальцы на книге. Ромашка от ящура не помогает, это знает любой подмастерье, а уж советник Торин знает точно, потому что именно ромашкой он когда-то лечил свою жену от лихорадки после родов. Значит, он сжег не траву, он сжег мой вход. Без ромашки я не приму ни одной роженицы, ни одной кормилицы, ни одной служанки с грудницей, и завтра к вечеру весь нижний этаж будет шептаться, что новая жена даже лечебницу толком открыть не сумела.

Я поставила книгу на стол, раскрыла на чистой странице, достала из волос огрызок карандаша.

— Как тебя зовут?

— Дарка.

— Дарка, у тебя ожог, и маковая припарка фальшивая. Кто делал?

— Госпожа Инесса Даль присылала мазь из своего ларца.

— Покажи.

Она размотала тряпку. Под ней кожа вздулась пузырями, белыми по краям, и я узнала запах сразу: не мак, а белена, разведенная на свином жиру. Этой мазью в трактирах смазывают десна младенцам, чтобы спали, когда плачут. Кухарке дали белену как обезболивающее, и если я сегодня не вмешаюсь, к утру у нее начнется гниение, и тогда совет дома получит законный повод сказать, что я, чужая жена, довела кухарку до заражения.

Я стянула с шеи косынку, разорвала ее на полосы, велела Дарке принести воду и чистую кастрюлю. Пока она грела воду, я открыла свой саквояж, вытащила банку с гусиным жиром, щепотку сухого зверобоя и коробочку чистой ромашки, которую всегда ношу с собой на случай, если кто-то из служанок упадет на лестнице. Смешала жир с травой, подогрела на водяной бане, нанесла на чистую тряпку. Дарка зашипела сквозь зубы, но руки не отняла. Я перевязала плотно, поверх положила вторую тряпку, смоченную в холодной воде с каплей уксуса.

— Завтра в шесть придешь ко мне в лечебницу. Не к госпоже Инесса, ко мне. Я вскрою волдыри и поставлю компресс с ихтиолкой, у меня есть с собой. Если к утру поднимется жар, пошлешь за мной Юрку, он знает, где меня найти.

Дарка кивнула, и в глазах у нее впервые появилось что-то живое, не страх. Она посмотрела на мою руку, на браслет, и я перехватила ее взгляд.

— Что?

— Барыня Инесса Даль, — она зашептала, оглянувшись на дверь, — она привезла с собой сундучок, а в сундучке детская рубашечка, маленькая, с гербом, каких я в нашем доме отродясь не видывала. Я слышала, как она приказывала своей горничной спрятать рубашечку в прачечной, под бельем господина Вардена, чтобы никто не видел.

Я замерла с банкой в руке. Детская рубашечка. В прачечной. Под бельем Вардена. Не под моим, под его. Значит, Инесса Даль привезла в замок не просто платок с монограммой, а вещественное доказательство на чужой род, и спрятала его так, чтобы нашли именно тогда, когда нужно будет ударить по Вардену, а заодно и по мне. Если совет найдет рубашечку с чужим гербом среди его белья, печать «исправления клятвы» сгорит в ту же ночь, потому что совет дома получит право объявить брак ложным, а меня — самозванкой.