Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 9)

— Я заварила твой долг, — сказала она. — Я. Каэл только сказал, что не успевает. Я поставила подпись в долговой книге, потому что иначе через два дня тебя бы вычеркнули.

— По чьему устному приказу?

Она открыла глаза и посмотрела на меня так, будто я потребовала отрезать ей руку.

— По его. Каэла. Я бы не поставила третью подпись по своей воле.

— И вы это можете подтвердить не мне, а совету гильдии. Сегодня, до полудня.

Мира села на нижнюю ступень, как будто у нее подкосились колени. Миска с маслом стояла рядом, пахла топленым жиром и подгоревшей кашей. Я подумала: вот цена моей свободы — глиняная миска и чужое признание на листе.

— Под присягой, — повторила я.

— Под присягой, — сказала она. — Но у меня условие. Если я напишу это, ты не выгонишь Лиру.

Я не сразу нашлась. Лира была отдельной строкой, она не входила в расписку и не входила в долг.

— Лира не обсуждается, — сказала я. — Лира — моя ученица. А вы сейчас пишете только про себя.

Мира кивнула. Я вытащила из фартука чистый лист и протянула ей вместе с огрызком карандаша. Она писала медленно, крохотным почерком экономки, привыкшей вписывать расход соли в хозяйскую книгу. Я видела, как дрожит правая рука, и впервые за неделю пожалела, что вообще свела ее сюда.

Готовый лист я прочитала вслух. Формулировка была правильная, юридически крепкая: поручитель поставлен по устному приказу советника без ведома заемщика, воля поручителя была искажена, Каэл Дорвен использовал доверенность для собственной выгоды. Мира расписалась, я забрала лист, положила в нагрудный карман фартука между ключом от погреба и собственной печатью. Бумага лежала как маленький горячий кирпич. Я знала, что эта бумажка стоит мне Арона, если Каэл решит отомстить через ребенка, и стоит мне Северина, если он решит, что я окончательно вычеркнула его семью.

— Идите, — сказала я Мире. — Наверху чай, я за вами.

Она пошла к лестнице, остановилась на третьей ступени и не оборачиваясь сказала:

— Я подам масло. У Лиры губы обветрены, и Арон кашляет вторую ночь.

— Подайте, — ответила я.

Когда шаги стихли, я осталась в погребе одна. Достала из кармана блокнот, записала четыре пункта. Первое: признание Миры в кармане, до полудня подать через Марека Тиша как свидетеля мастера. Второе: Каэл через Нору торгует показаниями Инессы против меня за списание трехсот золотых из шестисот по обряду — рычаг, не отдавать. Третье: Инесса под повязкой, повязка подмокает, чужая записка в жестянке, писали чужим пером Норы, хвостик вниз вместо привычного вверх. Четвертое: не уезжать из дома, ждать здесь, подать встречное через Марека из дома.

Поднялась наверх, на крыльцо. Солнце уже стояло высоко, у забора никого не было. Я положила блокнот в задний карман юбки и пошла к Инессе менять повязку. У занавески пахло лавандой и старой кровью, и я подумала, что сегодня этот запах стоит мне дороже, чем масло Миры.

Инесса проснулась, не открывая глаз. Я размотала бинт, под ним ткань промокла бурым, шов держался крепко. Я промокнула его чистой марлей, и она впервые за два дня посмотрела на меня прямо.

— Каэл через Нору предлагал мне триста золотых, — сказала она. — За показания против тебя. Я отказалась. Я бы не смогла посмотреть на ребенка после такого.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому вы здесь, а не у настоятеля.

Я завязала новый бинт, накрепко, чтобы держал до вечера, и пошла в кухню ставить чайник. В кассе было ровно двенадцать серебряных, в блокноте — четыре пункта, в кармане фартука — признание Миры и ключ от погреба. Это было больше, чем у меня было вчера. Этого хватало, чтобы начать.

Ночью я записала три пункта в рабочую тетрадь: проверить северную галерею, поговорить с Теоном, не верить первому хорошему поступку Северин Морр больше, чем он заслуживает.

Последний пункт я подчеркнула дважды.

Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Глава 5. Печать на ладони

Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. мокрый снег висел за окнами, как старая марля. на подносе остывал чай, слишком крепкий и горький. Я пришла не дать бывшему снова сделать ее виноватой, а на столе уже лежал кольцо фиктивного брака, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.

— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.

— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.

— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.

Магда появилсяа без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у нее была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.

— Здесь не хватает одного имени, — сказала я.

Магда посмотрела на Северин Морр, потом на меня.

— Его запрещено произносить при вас.

— Очень удобно для живых трусов, — сказала я. — Они тоже редко спорят лично.

Дом ответил не сразу. Сначала погасла свеча у двери. Потом в камине вспыхнул зеленый язык огня, тонкий, сердитый, похожий на травинку, которую забыли вырвать между плитами. кольцо фиктивного брака потеплел у меня под пальцами. Не требовательно. Скорее так, как греется ладонь ребенка, который долго держал в себе чужую тайну.

Дата.

Час.

Место, где я будто бы застала измену.

И еще одно слово, которое никто не произносил при мне вслух: подстроено.

— Риана Тавия, — сказал Северин Морр.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Он замолчал.

— Я не прошу простить, — произнес он тихо.

— Хорошо.

— Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Он побледнел.

— Публичный?

— Проклятие было публичным, милорд. Почему лекарство должно быть стыдливым?

Поворот случился не громко. Никто не упал на колени, не распахнулись небеса, дракон не проревел над башнями. Просто Северин Морр снял с пальца родовой перстень, положил рядом с кольцо фиктивного брака и сказал при свидетелях:

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы.

Я не улыбнулась. Рано.

Но кольцо фиктивного брака перестал жечь ладонь.

Чайник на плите остыл ровно настолько, чтобы его стенка отдавала медью в ладонь. Я перелила остаток в глиняную миску и поставила в сенях, на нижнюю полку, туда, где раньше стояли щетки для обуви. Если кто-то полезет в кухню ночью, он споткнется о миску и поймет, что в доме не спят.

В комнате пахло его шерстяным плащом и лавандой, которой Северин раньше забивал запах крови. Теперь лаванда осталась, а он ушел. Пустой стул у двери держал его отпечаток: я провела пальцем по сиденью и нашла тепло. Не магия, просто человек сидел.

Я подошла к столу. Кольцо фиктивного брака лежало там, где он его оставил, тонкое, с потертой гравировкой внутри. Раньше я бы не взяла его в руки. Теперь взяла и поднесла к свече. Внутри, под слоем грязи, проступала вторая надпись, мелкая, почти детским почерком. Я прищурилась, прочитала: «Северин, не отдавай. Это залог молчания, возврат по крови ребенка». Ни даты, ни подписи. Почерк женский, незнакомый.

Я поняла две вещи сразу. Кольцо сделали для него, а не для меня. И кто-то считал, что молчание покупается чужой кровью, а не словами. Второе слово «возврат» резало глаз. Значит, его уже возвращали.

Я положила кольцо в жестянку из-под марли, туда, где хранила серебряную иглу из первой брачной ночи. Пусть лежит рядом с уликой. Если завтра совет спросит, почему я не отдала его сразу, у меня будет ответ: я ждала, пока кто-нибудь признается, что это вообще.

Внизу хлопнула дверь черного хода. Не парадная, а та, что выходит во двор. Я знала этот стук: Мира Ольс приходила раньше времени, без стука, через кухню. Но сегодня она должна была быть у себя, в комнате над конюшней, и прийти только к утреннему чаю. Значит, это не Мира.

Я задула свечу и вышла в коридор. Лунного света хватало, чтобы разглядеть силуэт у нижней ступеньки. Невысокий, в мужском плаще до пят, капюшон надвинут. Плащ серый, под ним что-то блеснуло, когда незнакомец поднял руку к засову черного хода. Засов у меня был новый, с личиной в форме кошачьей головы. Я поставила его вчера сама, за пять серебряных, потому что старый засов открывался ножом.

— Кто там? — спросила я негромко, с лестницы.

Незнакомец замер. Не обернулся, не ответил. Только сделал шаг назад, к двери, и я услышала, как щелкнул замок его плаща. Уходил. Быстро, но без бега. Человек, который знает, что за ним могут смотреть из окна.

Я досчитала до десяти и спустилась. Засов был цел, я проверила личину пальцем. На пороге черного хода лежала монета. Не золотая, серебряная, с гербом дома Морр. Свежая, будто только из кошелька. Я подняла ее двумя пальцами и повертела в лунном свете. На обороте, под короной, шла мелкая гравировка. Я поднесла к глазам и разобрала: «С.М. в пользу Р.Т.». Инициалы. Его и мои. И слово «в пользу», как будто я уже согласилась принять.

Это меняло расчет. Если Северин присылает монету через третьи руки, значит, он знает, что в доме меня нет, и хочет, чтобы я нашла монету утром, а не он. Значит, в доме есть третий человек, который носит его серебро. Тот, кто знает про черный ход.