Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 8)

Он побледнел.

— Публичный?

— Проклятие было публичным, милорд. Почему лекарство должно быть стыдливым?

Поворот случился не громко. Никто не упал на колени, не распахнулись небеса, дракон не проревел над башнями. Просто Северин Морр снял с пальца родовой перстень, положил рядом с браслет развода и сказал при свидетелях:

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как внизу кто-то уронил ложку. Очень человеческий звук. Очень нужный. После всех проклятий, печатей и старых смертей именно он напомнил: жизнь состоит не только из больших признаний. В ней еще есть ложки, холодный чай, неоплаченные счета и дети, которые подслушивают у дверей.

Я не улыбнулась. Рано.

Но браслет развода перестал жечь ладонь.

Я не стала ждать утра. Если Северин Морр решил зайти в мой дом как гость, пусть сначала докажет, что он не опасен для тех, кто за стеной.

Я прошла по коридору, миновала дверь в детскую, постучала условным стуком. Лира открыла сразу, как будто стояла за полотном с той стороны. За ней на кровати сидел Арон, мальчик лет семи, с перевязанной ладонью и серьезными глазами, которые в этом доме никогда не обещали простых вопросов.

— Мастер Тавия, — Лира впервые назвала меня по титулу при ребенке, и я поняла: она уже знает, кто стоит в приемной. — Он к нам?

— К нам, — сказала я. — Поэтому я хочу, чтобы ты слышала каждое слово. Если я скажу стоп, уведешь Арона к Инесса Вельт и запрешь дверь на засов.

Лира кивнула. У нее в руках была жестянка с марлей, которую я только утром оставила на крыльце. Откуда она взяла, я спрашивать не стала. В этом доме каждый инструмент имеет привычку оказываться в нужных руках в худший момент.

Я вернулась в приемную. Северин Морр сидел на лавке, как я и просила. Браслет развода лежал на столе между нами, темный металл с гравировкой, которую я отказывалась читать вслух. В лампе копошился огонь, и тени на его лице делали его старше. Не человек, нет. Что-то, что носит лицо человека, пока ему это выгодно.

— Условие первое, — сказала я, не садясь. Стоя я могла уйти в любую секунду. Сидя — нет. — Ключи от дома, от погреба, от казны и от архива. Все копии. Завтра до полудня. На имя мастера гильдии.

Он не двинулся.

— Ключи от казны и архива я отдам, — голос ровный, но ниже, чем обычно. — Ключ от погреба и от дома у Мира Ольс. Ее подпись стоит под распиской.

Я почувствовала, как в запястьях поднимается холод. Не от крови, не от зверя, а от понимания, что он сейчас говорит правду и знает это.

— Значит, условие первое откладывается, — сказала я. — Условие второе. Право доступа к архиву. Под мою печать, в моем присутствии, не дольше двух часов в седмицу. Без права выносить документы.

— А если мне нужна конкретная страница?

— Перепишу. Заверю. Отдам тебе копию, оригинал вернется в архив. Так работает гильдия. Так будешь работать ты.

Он чуть наклонил голову. Не кивок, нет. Что-то вроде признания, что правила, которые я ставлю, не обсуждаются. Это меня напугало больше, чем если бы он торговался.

За стеной скрипнула половица. Арон не спал.

— Условие третье, — сказала я тише. — Право говорить с детьми без надзора. Под мою ответственность. В присутствии Лиры или Инессы, в этой комнате, днем, не дольше получаса. Если я скажу стоп, ты встаешь и уходишь. Если ребенок скажет стоп, ты встаешь и уходишь.

Я ждала возражения. Ждала торга, вздоха, холодной фразы про то, что он лорд и отец, и ему не нужны условия, чтобы видеть собственного сына.

Он не возразил.

— Условие четвертое, — сказала я. — Публичный отказ от прежнего брачного решения. Письменный, при свидетелях гильдии, заверенный мастером Тишем. Не мне, не в этой комнате. Совету дома Морр, совету гильдии и храму Серого Порога, если угодно. Чтобы каждый, кто через год захочет воскресить наш брак, наткнулся на твою подпись.

Я остановилась. Сердце стучало так громко, что я почти ждала, что он услышит.

Он встал. Медленно, как будто каждое движение давалось ему ценой, которую он не мог назвать. Подошел к столу. Снял родовой перстень, положил рядом с браслетом развода. Металл о металл, тихий звук, почти нежный.

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы, — сказал он.

Внизу кто-то уронил ложку. Очень человеческий звук. Очень нужный. После всех проклятий, печатей и старых смертей именно он напомнил: жизнь состоит не только из больших признаний. В ней еще есть ложки, холодный чай, неоплаченные счета и дети, которые подслушивают у дверей.

Я не улыбнулась. Рано.

Но браслет развода перестал жечь ладонь.

Северин Морр надел плащ, не оборачиваясь, прошел к двери. На пороге остановился.

— Мастер Тавия.

— Что.

— Я не прошу простить. Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Я смотрела на его спину. На красную полосу от снятого ожерелья. На то, как его плечи держат вес, который я даже представить не могла.

— Мне нужно, чтобы ты ушел, — сказала я. — И чтобы завтра принес ключи, к которым у тебя есть доступ.

Он кивнул. Вышел.

Я заперла дверь на засов. Три раза повернула ключ, хотя знала, что замок простой и любой вампир его вышибет одним ударом. Но звук закрытой двери был важнее, чем сама защита. Он означал, что внутри я решаю, кто войдет.

Я прошла на кухню, поставила чайник. Жестяной, со вмятиной от прошлой зимы. Пока вода грелась, пересчитала кассу. Двенадцать серебряных, три медных. До взноса в гильдию не хватало ровно столько, чтобы я не могла позволить себе ни одного лишнего дня болезни.

Из-за стены Арон спросил Лиру шепотом, но я все равно услышала:

— А птица вернется?

— Это уже другая сказка, — ответила Лира. — Сначала доешь кашу.

Я села за стол, положила перед собой чистый лист. Написала четыре пункта, каждый с новой строки, чтобы между ними оставалось место для следующих.

Проверить северную галерею — там, по словам Теона, советник хранит документы, которые не положены в общий архив.

Поговорить с Теоном — он управляющий, он знает, кто в ночь отъезда стоял у крыльца.

Не верить первому хорошему поступку Северин Морр больше, чем он заслуживает. Последний пункт я подчеркнула дважды.

Четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Чайник зашумел. Я залила травы кипятком, добавила мед, которого у меня теперь было на три дня вместо недели. Отнесла чашку Лире, вторую оставила на столе остывать — на случай, если кто-то из детей проснется.

В спальне я долго лежала, глядя в потолок. Холод в запястьях то уходил, то возвращался, тонкой ниткой, почти невесомой. Я знала, что это значит: он где-то в двух шагах от калитки, его зверь чувствует, что я лежу одна, и не решается подойти ближе.

Пусть не решается. Утром у меня будет четыре пункта в тетради, двенадцать серебряных в кассе и условия, которые он сам принял. Это больше, чем у меня было год назад, когда он вычеркнул мое имя из родовой книги одним движением пера.

Больше, чем у меня было вчера.

Достаточно, чтобы начать.

Спуск в погреб был короче, чем я помнила. Двенадцать ступеней, известковый запах сырого камня, тонкий звон флаконов на нижней полке. Я считала их с вечера, теперь пересчитывала утром. Двенадцать пустых, один почти полный — мой собственный, для остановки собственной крови, когда прижмет. Стенка погреба ледяная даже через тонкий фартук. Я повесила фонарь на крюк, сняла со стены тетрадь долгов и раскрыла на странице с цифрами.

Каэл Дорвен снова объявил на рынке мой долг. Четыреста двадцать золотых, процент дома Морр, залог на лечебницу и трех учениц. Стоило сесть и подумать, но не получилось: дверь наверху скрипнула, и по лестнице застучали торопливые шаги. Не Северин — тот сейчас на полшага сзади, не доходит до крыльца, — а Мира Ольс с миской топленого масла.

— Не войду, — сказала она с крышки последней ступени. — Поставлю и уйду.

— Войди, — ответила я. — Мы будем говорить здесь. Здесь нас не слышно.

Она вошла, поставила миску на каменный выступ у двери и осталась стоять, скрестив руки. Седая прядь выбилась из-под платка, и я впервые заметила, как сильно она похудела за эту неделю. Фартук висел на ней, как на вешалке в чужом шкафу.

— Я знаю про расписку, — сказала я. — Третья подпись в долге — твоя.

Мира не отвела глаз. Раньше она отводила, это было правило дома Морр — не встречаться с хозяйкой взглядом дольше секунды. Сейчас смотрела прямо.

— Я думала, что спасаю тебя. Без моей подписи совет списал бы тебя как мертвую. Ты бы выпала из реестра дома, и ни один цех не принял бы тебя на службу. Я хотела, чтобы тебя оставили в списках, чтобы ты могла вернуться.

— Вы думали, что спасаете дом Морр, — сказала я. — Не меня. Меня вы не спросили.

Она закрыла глаза. Я увидела, как дернулась мышца у рта, и поняла, что сейчас она будет либо плакать, либо говорить правду. Мира Ольс никогда не умела делать оба сразу.