Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 7)

Дверь скрипнула. На пороге стоял Томаш Ревин без плаща, в одной рубашке, с чужой курткой, перекинутой через локоть. Он не вошел — остановился у порога, как тогда, год назад, когда принес новость о новой невесте.

— Риана, — сказал он, и голос у него был чужой, слишком ровный. — Совет прислал письмо. Не пергамент. Письмо. Для тебя, лично.

— Клади на стол, — ответила я, не оборачиваясь. — Уходи через три минуты, иначе Мира вызовет стражу квартала.

Он вошел, положил письмо на край стола, где не было крови, и отступил. Я услышала, как он сглотнул.

— Здесь просьба. Не приказ, — добавил он тише. — Совет просит, чтобы ты приняла мастера-казначея завтра в гильдии. Публично. Каэл Дорвен хочет говорить о «временной опеке». При свидетелях.

Я подняла голову. Томаш стоял, опустив глаза, и я впервые увидела, как сильно он похудел за этот год. Куртка на локте была не его — мужская, с серебряным кантом, из тех, что шьют для советников. Он нес чужое пальто, чтобы не выдать, от кого идет.

— Ты больше не управляющий дома Морр, — сказала я вслух.

Он вздрогнул, но не поднял глаз.

— Нет, — ответил он. — Каэл Дорвен уволил меня вчера. За то, что я не убедил тебя принять печать.

— Сядь, — сказала я. — Не на табурет Северина. На лавку у стены.

Он сел. Руки у него тряслись. Я налила ему воды из кувшина и поставила чашку на край стола, подальше от письма. Вода в чашке была холодная, со вкусом железа — кувшин стоял у печи и набрал запаха дыма.

— Пей, — сказала я. — Потом расскажешь, что тебе обещали за то, чтобы ты принес это письмо.

Томаш выпил воду одним глотком и поставил чашку. Потом он заговорил — не как управляющий, а как человек, которому нечего терять, кроме места в очереди на подаяние.

— Обещали место клерка в гильдии. Платить тридцать медных в месяц. Этого хватит, чтобы снять угол и не идти в работный дом. Я не хотел нести это письмо, Риана. Но если не я, прислали бы стражника с печатью, и тогда гильдия обязана была бы открыть дверь.

— Стражника с печатью гильдия не пустит, — ответила я ровно. — У мастера приемщика есть право не впускать родовую стражу без постановления.

— У мастера приемщика, — повторил Томаш, — вчера сожгли склад с лекарствами. Поджог. Гильдия ищет виновных.

В комнате стало тихо. Тихо так, что я услышала, как в печи оседает зола после сожженного бинта. Я посмотрела на письмо. Оно лежало на столе ровно, без печати, без ленты, просто лист дорогой бумаги, сложенный втрое. Я знала эту бумагу — на ней писал только Каэл Дорвен, потому что она была из запасов казначейства дома Морр.

— Ты принес письмо и рассказал мне про поджог, — сказала я. — Зачем?

Томаш впервые поднял глаза. В них было то, что я видела год назад в зеркале у храма, когда настоятель вычеркнул мое имя из родовой книги.

— Потому что без тебя они сожгут и лечебницу, — ответил он. — Совету нужна не опека. Им нужен повод, чтобы гильдия сама от тебя отказалась. Поджог склада — это первый шаг. Второй будет слух, что ты лечишь без лицензии, или что у тебя нет трех учениц, или что ты связана с родом через кровь. Они подожгут, потом обвинят тебя в поджоге, и тогда мастер-приемщик будет обязан снять защиту.

Я подошла к столу и развернула письмо. Почерк был ровный, без наклона. Каэл Дорвен писал так, как считал — столбиками.

«Мастеру целителю Риане Тавии. Совет дома Морр просит принять мастера-казначея Каэла Дорвена завтра в зале гильдии для публичного разъяснения по вопросу временной опеки. Ваш отказ будет рассматриваться как отказ от цехового покровительства. Копия — в архив гильдии».

Я положила письмо обратно на стол. Томаш смотрел на мои руки, и я видела, что он ждет — то ли крика, то ли слез, то ли того, что я скажу «все кончено». Вместо этого я сняла фартук, повесила его на гвоздь рядом с ключом от аптеки и сказала:

— Ты голоден. В кухне есть хлеб и остатки каши с требухой. Поешь. Потом пойдешь к мастеру-приемщику и расскажешь ему про поджог и про письмо. Слово в слово. Если он спросит, почему ты пришел ко мне, скажешь правду: потому что без моей крови совету некого жечь, кроме своих.

Томаш встал, и я увидела, как у него дрогнули плечи. Он был высоким, сухим, и в этой чужой куртке с серебряным кантом выглядел почти как шут.

— Риана, — сказал он у порога. — Я не принес бы письмо. Они нашли меня.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому ты здесь, а не в канаве.

Он ушел на кухню, а я села за стол и достала чистый лист. Завтра Каэл Дорвен войдет в зал гильдии и потребует, чтобы я приняла опеку. У меня в шкатулке лежали четыре медных монеты, одна лишняя, и письмо, в котором совет просил, угрожая мне же моей свободой. Я обмакнула перо и написала в цеховой книге рядом с утренней записью: «Пациент — лорд Морр, шов, оплата. Свидетели — Марек Тиш, мастер. Плата внесена, лишняя монета сдачи не требовалась». Под датой поставила росчерк мастера. Пусть Каэл Дорвен увидит, что я работаю, что мои руки стоят дороже его бумаги, и что каждый его шаг ко мне — это его шаг к моему столу, за который он будет платить.

— Мастер Тавия, а тот лорд, который приходил… он ведь не вернется?

— Вернется, — ответила я, прокалывая воск щетинкой. — Он болен. У меня работа — лечить больных, а не выбирать, кто из них мне нравится. Остальное — не ваша забота.

Я протянула младшей кусок лопатки и нитку. Игла вошла мягко, шов пошел ровно, и где-то в шкатулке тихо звякнула лишняя монета — не прощение, но первый взнос в долг, который я больше никому не собиралась прощать просто так.

Глава 4. Печать на ладони

Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. в коридорах пахло воском, сушеными травами и камнем после грозы. в корзине у окна сохли бинты, пахнущие лавандой и дымом. Я пришла заставить бывшего объясниться при свидетелях, а на столе уже лежал браслет развода, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.

Северин Морр стоял у дальнего окна. Раньше он занимал пространство так, будто каждая комната была продолжением его приказа. Теперь он держался на расстоянии. Не из благородства, нет. Он все еще учился понимать, что расстояние тоже может быть выбором женщины, а не паузой перед новым требованием.

— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.

Он не сразу ответил. Слишком длинная пауза для лорда, который привык рубить фразы, как сургуч.

— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.

— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.

У него дернулась скула. Маленькая победа, недостойная взрослого человека. Я все равно взяла ее себе. В этом доме мне слишком долго оставляли только обязанности; теперь я собирала даже мелкую справедливость, особенно если она пахла ревностью.

Лина появилсяа без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у нее была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.

Я разложила все на столе. Сначала договор. Потом письма. Потом список людей, которые видели Северин Морр с соперницей в ночь моего отъезда. Практическая работа всегда спасала меня от истерики. Когда пальцы заняты чернилами, травами или подписями, сердцу труднее делать вид, что оно главное в комнате.

— Здесь не хватает одного имени, — сказала я.

Лина посмотрела на Северин Морр, потом на меня.

— Его запрещено произносить при вас.

— Очень удобно для живых трусов, — сказала я. — Они тоже редко спорят лично.

Дом ответил не сразу. Сначала погасла свеча у двери. Потом в камине вспыхнул зеленый язык огня, тонкий, сердитый, похожий на травинку, которую забыли вырвать между плитами. браслет развода потеплел у меня под пальцами. Не требовательно. Скорее так, как греется ладонь ребенка, который долго держал в себе чужую тайну.

На стене проступили буквы. Не все сразу. Магия клятв всегда была драматична, особенно когда люди пытались выдать трусость за честь.

Дата.

Час.

Место, где я будто бы застала измену.

И еще одно слово, которое никто не произносил при мне вслух: подстроено.

Я почувствовала, как злость становится холодной. Горячая злость толкает на крик. Холодная заставляет считать. Кто стоял у двери. Кто принес письмо. Кто улыбался слишком спокойно, когда я уходила. И почему Северин Морр молчал, если правда была на его стороне.

— Риана Тавия, — сказал Северин Морр.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Он замолчал.

Вот так просто. И от этой простоты почему-то стало больнее, чем от прежних приказов. Если бы он умел молчать тогда, когда я просила, сколько всего не пришлось бы чинить теперь? Сколько слов не стали бы шрамами? Сколько ночей я не провела бы, глядя в потолок чужой лечебницы и убеждая себя, что свобода не обязана быть счастливой с первого дня?

— Я не прошу простить, — произнес он тихо.

— Хорошо.

— Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Я посмотрела на него внимательнее. Сердце могло дрогнуть от голоса, памяти и того, как мужчина впервые выглядел не властным, а уставшим, но сейчас мне нужна была не нежность. Мне нужна была работа, которую можно проверить.

— Мне нужны ключи, доступ к архиву, право говорить с детьми без надзора и ваш публичный отказ от прежнего брачного решения.