Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 10)

Я положила монету в жестянку поверх кольца, задвинула крышку и заперла на ключ. Ключ повесила на пояс, под фартук. Жестянка осталась на столе, среди тетрадей. Если кто-то полезет искать, увидит форму, но не откроет.

Вернулась к лестнице. На третьей ступеньке, где раньше лежала забытая тряпка, теперь сидел кот. Рыжий, тощий, с порванным ухом. Не мой. В нашем дворе котов не водилось с тех пор, как Мира Ольс выгнала последнего за то, что он пил молоко у дверей погреба. Я присела, протянула руку. Кот не убежал, ткнулся в пальцы. На шее у него болталась тесемка, а на тесемке крошечный медальон. Я сняла его, поднесла к окну. Внутри, на клочке бумаги, тот же почерк, что на кольце. Только буквы мельче. «Северин, не отдавай. Это залог молчания, возврат по крови ребенка». То же самое слово в слово.

Получается, кот пришел не из соседнего двора. Его принесли сюда нарочно, чтобы я нашла и медальон, и монету в одну ночь. Кто-то очень хотел, чтобы я увидела связь между кольцом и котом. Или кто-то очень хотел, чтобы я эту связь увидела, а потом узнала, что никакой связи нет.

Я отпустила кота. Он вышел через черный ход, не оглядываясь. Тесемку я положила рядом с монетой. Теперь у меня в жестянке лежали три предмета с одинаковой гравировкой. Если завтра совет спросит, зачем я не отдала кольцо сразу, я покажу тесемку и монету. Пусть объяснят, почему за одну ночь ко мне в дом принесли три вещи с одинаковой надписью.

На кухне я зажгла вторую свечу, налила себе остатки горького чая и села за стол. Передо мной лежала тетрадь. Я открыла чистую страницу и записала: «Кольцо. Монета. Тесемка. Почерк один. Время одно. Люди разные. Засов цел, личина не тронута. Кто-то имеет ключ от двора. Мира? Томаш Ревин? Или тот, кого я еще не знаю по имени? Проверить, у кого есть ключ от черного хода, кроме меня. Проверить, кто мог принести кота. Проверить, был ли у кота ошейник раньше. Спросить Нору, не продавала ли она рыжего с порванным ухом. Если да - узнать, кому. Если нет - искать, кто в предместье держит рыжих котов».

Написала и подчеркнула два последних пункта. Потом добавила пятый: «Не пить чай из миски в сенях. Если кто-то споткнулся ночью - он мог вылить в нее что угодно». Поставила точку. Подумала и приписала: «Купить нормальный чай. Это уже не шутка». Сложила тетрадь, убрала в ящик, ключ на пояс.

В комнате стало тихо. Только за стеной у Лиры скрипнула кровать, и я услышала, как девочка встала, подошла к двери и прислушалась. Потом вернулась. Шаги легкие, детские. Я улыбнулась. Впервые за день. Не улыбка радости, а улыбка усталости от собственной осторожности.

Легла, не раздеваясь, прямо в фартуке. Ключ от жестянки на поясе холодил бедро. За стеной снова скрипнула кровать у Лиры. Потом у Арона. Потом где-то внизу, в кухне, тихо звякнула миска в сенях. Кто-то поднял ее и унес. Я не пошла проверять. Если Мира - она знает, что я не сплю. Если не Мира - пусть думает, что я сплю.

Тишина в доме стояла такая, что я слышала, как во дворе капает с крыши. Отсчитала до двадцати и встала.

Сначала прошлась по первому этажу с фонарем. Не потому что боялась темноты, а потому что в темноте прячут то, что днем не решаются оставить. Проверила засов на черном ходе. Дерево у петли было сырым, доска чуть сдвинута. Кто-то тянул за ручку, но не до конца. Я примерила доску обратно, нашла карандашом отметину от петли на косяке. Эта отметина стояла с осени, я сама ее ставила, когда меняла петлю. Сейчас она была на полпальца выше. Значит, дверь приподнимали снизу. Ломом или монтировкой. Не ключом.

Записала в рабочей тетради: «Черный ход. Доска сдвинута. Не ключ. Лом. След от подковки на крыльце черного хода - свежий, совпадает со следом в погребе». Подчеркнула дважды.

В сенях под лавкой нашла мокрый мужской след. Не разутый, в сапоге. Рисунок подошвы грубый, крестьянский, но каблук с подковкой. Такие подковки куют три кузнеца в предместье, у каждого свой почерк. Я знала только одного: слесаря, который точил ножи для мясника и подковывал лошадей извозчикам. Его подковка широкая, с двумя шляпками по бокам. Эта была узкая, одна шляпка по центру. Значит, не он. Остались двое. Один из них при деле у дома Морр, второй нанимается у кого угодно.

Я завернула след в чистую тряпицу, положила в жестянку к марле и серебряной игле. Теперь у меня там лежали четыре вещи: марля, игла, мокрый след и поддельная записка. Полный набор улик на одну ночь.

На кухне заглянула в кладовку. Миска из сеней стояла на своем месте, вымытая, вытертая. Значит, Мира все-таки приходила и забрала. Я подняла миску, понюхала. Пахла чабрецом и ржаным хлебом. Никаких посторонних запахов. Хорошо. Если бы в нее что-то подлили, Мира бы ее не мыла, а выбросила или спрятала подальше.

Вернулась в рабочую комнату, зажгла вторую свечу. Свечной огарок на столе был на три пальца короче, чем я его оставила. Кто-то сидел тут и писал. Я покрутила огарок пальцами. Воск мягкий, значит, жгли не больше часа назад. Бумаг на столе я не оставляла лишних, кроме тетради и трех записок. Тетрадь лежала на месте, под запиской Миры. Я перебрала записки. Записка Норы про серые плащи была на месте. Записка Миры про долг тоже. Копия расписки от Томаша лежала третьей. Я положила их стопкой, когда входила вечером. Сейчас верхней лежала записка Норы, под ней Мира, под ней копия расписки. Я уходила вечером, верхней лежала копия расписки. Значит, кто-то переложил бумаги.

Я села. Вот тебе и ответ на вопрос, откуда у подбросившего записку чужие чернила и чужой хвостик в наклоне. Он сидел за моим столом. Он читал мои записки. Он знал, что я уехала утром, и вернулся днем под видом соседки с маслом. Масло принесла Мира. Значит, Мира его впустила. Или он пришел с Мирой.

Я открыла тетрадь. Мои записи были на месте, но между четвертым и пятым пунктом кто-то вписал одну строчку тонким наклонным почерком, не моим. «Арон кашляет. Узнать у мастера Тиша про анисовую настойку». Я уставилась на строчку. Почерк я не узнавала. Не Нора - у нее хвостик вверх, я уже отмечала. Не Мира - у Миры круглые буквы, как у пожилой женщины, которая писала в приходской школе. Не Томаш - его почерк я видела на копии родовой книги, он ровный, без наклона. Этот почерк был наклонный, тонкий, с длинной петлей у буквы «д».

Я перечитала строчку трижды. Кто-то знал, что Арон кашляет. Кто-то думал, что заботится. Кто-то сидел за моим столом и притворялся, что помогает. Я взяла перо, перечеркнула строчку жирной чертой, написала сверху: «Кто вписал - тот знает про кашель. Запомнить почерк. Длинная петля у «д». Наклон вправо».

Сердце стучало в висках. Я заставила себя встать, пройтись по комнате, сосчитать окна. Три окна, все на задвижках. Дверь одна, заперта. Я подошла к двери, прислушалась. За дверью было тихо. Не так тихо, как в пустом доме, а так, как бывает, когда кто-то стоит и не дышит.

Я отступила от двери, вернулась к столу. Взяла жестянку с марлей, вытряхнула все на стол. Серебряная игла, мокрый след в тряпице, поддельная записка. Разложила по порядку: слева игла, посередине след, справа записка. Получилась улика на трех ногах. Чтобы она перестала стоять, достаточно одну ногу убрать. Я убрала записку в карман, след завернула обратно в тряпицу и положила в жестянку, иглу оставила на столе. Если кто-то придет за уликой ночью, он увидит на столе только иглу и пустую жестянку. След он не найдет, он у меня в кармане. Записку он тоже не найдет. Значит, чтобы уничтожить след, ему придется вернуться и искать тряпицу. А я буду знать, что он вернулся.

Это был мой дом. Я не имела права оставлять его чужому человеку на ночь.

Я спустилась в кухню, поставила чайник. Не из миски в сенях - нормальный, из жестяного чайника, который стоял на полке. Положила две щепотки сушеной мяты, чтобы перебить запах чабреца. Чайник засвистел. Я сняла его, налила себе в чашку. Чай был горячий, мятный, с легкой горчинкой от жести. Я выпила две чашки подряд. Живот согрелся, в голове прояснело. Голова у меня была одна, и тратить ее на страх я не собиралась.

Вернулась в рабочую комнату с чашкой в руке. На пороге остановилась. На стуле у стены, где я оставила свернутый коврик для Лиры, лежал мужской плащ. Серый, дорожный, с чужой пылью на плечах. Я его раньше не видела. Значит, его положили, пока я была на кухне. Я подошла, не касаясь, посмотрела на бирку. На бирке от руки было написано «К.».

К. Каэл. Или кто-то еще на «К». В доме Морр на «К» был только советник-казначей.

Я не стала трогать плащ. Подошла к столу, открыла тетрадь, дописала: «Серый плащ на стуле. Бирка «К.». Каэл. Или подстава под Каэла. Не трогать. Утром показать Мареку Тишу как свидетелю. Если это подстава - тот, кто подставил, придет за плащом и попадется». Подчеркнула дважды.

За стеной у Лиры снова скрипнула кровать. Я подошла к двери, приоткрыла. Лира сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на меня.

- Мастер Тавия, - сказала она тихо, - у нас в сенях опять ходили.

- Я знаю, - ответила я. - Ложись.

- А Арон?

- Арон спит. Я проверяла. У него ровный пульс.

Она помолчала, потом спросила:

- А вы?

- А я посижу. Мне надо посидеть.

Она кивнула и легла. Я прикрыла дверь, но не до конца, оставила щель на палец. Если девочка проснется ночью, пусть видит свет из-под двери.