Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 5)

Он не подошел. Просто выпрямился, как тогда, у двери, когда Томаш принес пергамент. Смотрел на мои руки — на то, как я держу иглу, как ввожу ее в край раны, как вытягиваю нить ровным коротким стежком. На его лице не было боли, но было узнавание, от которого у меня свело пальцы. Он видел эти руки раньше. Другими глазами.

— Зашей, — прошептал мальчишка, бледнея.

— Шью, — ответила я. — Молчи.

Северин сделал шаг к столу. Один. Я подняла голову.

— Сядь, — повторила я. — Я не для тебя зашиваю.

Он сел. Я вернулась к ране. Мальчишка перевел дух, и через минуту его дыхание выровнялось, а я почувствовала, как холод в запястьях снова отступает — он послушался, и от этого послушания мне стало почему-то тяжелее, чем от его приказов.

Когда я наложила последний стежок и замотала марлю, мальчишка полез в карман за медяками. Две монеты, как утром в записи. Он положил их на стол и ушел, прижимая перевязанную руку к груди. Я проводила его до двери и вернулась, чтобы стереть кровь с табурета.

На столе, рядом с моими инструментами, лежал сложенный пополам пергамент с черным вороном. Северин переложил его — я не просила — и положил под пресс, ровно поверх чугунной плиты. Я замерла.

— Зачем, — спросила я.

— Чтобы ты не смотрела на него, пока работаешь, — ответил он тихо. — Ты сбилась на третьем стежке.

Я не стала спорить. Он был прав, и от этого стало только хуже.

— Ешь мед, — сказала я, кивнув на стол. — И уходи до полудня. Завтра я напишу отказ. Сегодня — смена.

Он не двинулся. Только смотрел, как я мою иглу в миске с водой, и в этом взгляде было что-то, чего я не хотела называть.

— Я не подписала, — подтвердила я.

Я положила ладонь на сложенный пергамент, и сургуч под моими пальцами стал теплым, будто в нем шевельнулась чужая воля. Завтра я напишу отказ. Завтра я отнесу его мастеру гильдии. Сегодня у меня смена, три ученицы и мальчишка с перевязкой, которому нужно зашить рану, и я не позволю ни одной печати в этом доме решать, кому здесь быть.

— Чай, — сказала я, не глядя на него. — Остыл. Но есть хлеб и мед. Ешь и уходи к полудню. У меня смена.

Глава 3. Чужие духи

Запах лаванды и железной окалины стоял в приемной так плотно, что я почти перестала его замечать. Почти. Дверь я оставила на вторую щеколду, потому что после истории с чужими духами на моем кружеве боялась уже не козней, а собственной тени. Мира Ольс поставила на стол глиняную миску с холодной кашей и кружку травяного отвара, посмотрела, как я считаю медяки в оловянной шкатулке, и не стала задавать вопрос, на который я бы все равно не ответила.

— Марек Тиш ждет у заднего крыльца, — сказала она тихо. — Принес записи по ночному дежурству.

Я кивнула и подвинула к ней книгу расходов, раскрытую на странице, где строки уходили в красное. За месяц в северном предместье Вельтена моя лечебница съела больше, чем я заработала, и это было нормально. Неправильно было бы, если бы цеховая мастерская целительницы начала приносить золото раньше, чем успела вылечить хотя бы одного ребенка. Я обвела пальцем колонку долга, и Мира вздохнула, словно я озвучила вслух то, о чем она молчала третью неделю.

— Ученицы придут к полудню, — сказала она, не поднимая глаз. — Лира просила передать, что закончила перевязку и хочет говорить с тобой о записи в цеховую книгу.

— Пусть подождет, — ответила я, закрывая шкатулку. — Сначала разберемся с долгом, потом с амбициями.

Мира кивнула, собрала миску и ушла, а я осталась сидеть над страницей, где каждая цифра была чужой подписью, и любая ошибка стоила мне нового унижения. Дверь скрипнула не от ветра. Я подняла голову и увидела Марека Тиша собственной персоной: худой, в заштопанном фартуке, с узлом бинтов через плечо и лицом человека, который три ночи подряд шил чужие раны, не закрывая глаз. Он положил на стол свои записи, и я машинально пересчитала слои перевязок, совпадающие с моими. Совпадали.

— Нора приходила с утра, — сказал он, сев напротив без приглашения. — Спрашивала, откуда у лечебницы на окраине такие дорогие инструменты. Я сказал, что ты работаешь на совесть, а не на слух.

— Спасибо, — ответила я и впервые за утро улыбнулась. — Хотя бы ты.

Нора была из тех соседок, которые продают чужую беду дороже, чем собственную похлебку, и за последние сутки она дважды обошла мою дверь, нюхая воздух, как гончая. Я отложила записи Марека в сторону и раскрыла цеховой реестр, который мне вручили в гильдии три дня назад. Три подмастерья. Чистая репутация. Лицензия мастера. На этой бумаге моя лечебница стояла ровно столько, сколько я успела заработать честными руками, и совет Морров не имел к ней ни юридического, ни магического доступа. Эта мысль грела сильнее, чем я была готова признать.

Марек кашлянул, и я снова подняла голову. Он смотрел не на меня — на дверь.

— Лорд Морр у крыльца, — сказал он ровно, без интонации. — Один. Стражи не вижу.

Я почувствовала, как пульс в запястьях сбивается, и впервые за месяц не смогла списать это на усталость. Где-то между лопатками прошел холод, знакомый и чужой, как чужое пальто, надетое по ошибке. Я медленно закрыла реестр и положила на него ладонь. На столе рядом лежали записи ночного дежурства, глиняная кружка с остывшим отваром и перо, которым я только что подвела итог долга. Все мое утро лежало на этом столе. И он сейчас стоял за дверью, как год назад стоял в нашей спальне, дожидаясь, пока я подпишу то, что он уже решил.

— Пусть войдет, — сказала я. — И останется у порога, пока я не разрешу сесть.

Марек кивнул, и я услышала, как он встает и идет к двери. Замок щелкнул негромко. Я взяла перо, обмакнула в чернила и аккуратно подвела в реестре последнюю цифру, которую не успела закончить. Когда дверь открылась, я уже смотрела не на дверь, а в книгу. Пусть видит, что у меня есть утро, которое не ждало его двенадцать месяцев.

Шаги в приемной были его, я узнала бы их из тысячи, даже не поднимая глаз. Запах чужого одеколона он сменил на простую шерсть и холод, и от этого почему-то стало обиднее, чем от духов на чужом кружеве.

— Мастер-целитель, — сказал Северин Морр негромко, и я услышала, как он останавливается там, где я сказала. У порога.

— Лорд Морр, — ответила я, не поднимая головы. — Вы стоите там, где я вам указала. Это хорошо. Присядете, когда я закончу строку.

Я не подняла головы, и перо в моей руке продолжало выводить цифры, словно в приемной не стоял мужчина, из-за которого год назад меня вычеркнули из родовой книги. Строки уходили вправо ровно, без наклона, потому что я давно научилась не давать руке дрожать при свидетелях. На столе рядом с реестром лежали записи ночного дежурства, кружка с остывшим отваром и медная шкатулка, в которой оставалось ровно столько медяков, чтобы оплатить четверть долга за крупу и корпию. Марек Тиш сидел напротив, не поднимая глаз от своих записей, и его молчание было единственным, что держало меня в колее.

— Я закончила, — сказала я наконец и закрыла реестр. Только тогда подняла взгляд.

Северин Морр стоял у порога, как я велела. Без плаща, в темной шерсти, с волосами, стянутыми назад простой лентой, и без кольца дома на пальцах. Это было странно. Год назад он не снимал перстень даже в спальне, а теперь держал руки опущенными, будто прятал то, чего у него больше не было. Запах чужого одеколона сменился холодной шерстью и дымом, и от этого перемены стало обиднее, чем от чужих духов на кружеве. Своего он не оставил даже на ткани.

— Садитесь, лорд Морр, — сказала я ровно и указала пером на табурет у стены, а не на стул для пациентов. — Марек, оставь записи, я посмотрю после. И принеси воды, кружка остыла.

Марек встал, кивнул и вышел, не задав ни одного вопроса, за что я была ему должна отдельной строкой в реестре благодарностей. Мы остались вдвоем. Северин сделал три шага, сел на табурет, и я увидела, как он кладет ладони на колени, чтобы я не заметила дрожи в пальцах. Я заметила.

— Ученицы придут к полудню, — сказала я, чтобы он не решил, будто пауза для него. — У вас, я полагаю, дело, которое не любит свидетелей. Говорите коротко. У меня через час перевязка.

Он не ответил сразу. Смотрел на реестр под моей ладонью, на медную шкатулку, на кружку, и я видела, как он считает то же, что считала я утром. Это бесило. Он не имел права сидеть в моей приемной и видеть мой долг, потому что год назад именно он сделал так, чтобы этот долг появился.

— Я пришел не как лорд Морр, — сказал он наконец, и голос у него был ниже, чем я помнила. Усталый. — Я пришел как человек, которому нужен мастер.

Я положила перо рядом с чернильницей и сложила руки на столе, чтобы он видел спокойные пальцы.

— У мастера есть цена, — ответила я. — У человека, которому нужен мастер, есть деньги и причина. Начните с причины.

В его глазах мелькнуло что-то, что я отказалась читать как жалость. Северин Морр не умел жалеть, он умел покупать, и я ждала, какую монету он положит на стол сейчас. Дверь скрипнула, вошла Лира с узлом свежих бинтов, остановилась на пороге, увидела его и побледнела так, что даже губы стали белыми. Она знала, кто он. Я не стала ее выгонять.

— Лира, поставь бинты на полку и подожди в приемной для учениц, — сказала я спокойно. — Лорд Морр скоро уйдет.

Она кивнула и прошла мимо него, не поднимая глаз, и я отметила, как Северин отвел взгляд, словно боялся напугать ее сильнее. Хорошо. Пусть боится. Северин положил на край стола небольшой сверток из серой ткани, и от него пахнуло сухой кровью и железом. Я не потянулась к нему сразу.