Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 4)

Я закрыла дверь на ключ и спрятала его в карман. В кармане, кроме ключа, лежали две медных монеты — мои первые деньги за работу в собственном доме. Ключ был мой. Монеты были мои. Завтрашнее утро было моим.

Наутро ключ в кармане стал тяжелее, будто за ночь налился свинцом. Я проснулась раньше Миры, потому что каменный пол новой лечебницы был холоднее, чем я думала, и тело само вытолкнуло меня в бодрость. Я пришла сюда вчера ночью, после храма, после того, как меня вычеркнули из родовой книги и вписали обратно в цеховой реестр.

Я подошла к окну. Низкое, почти вровень с мостовой, за которым уже слышались шаги первых подмастерьев. Я открыла ставни. Соленый ветер с залива ударил по лицу, и я вспомнила, что забыла вчера снять с шеи тонкий шнурок с обручальным знаком — серебряная капля на витом шнуре, которую он надел мне год назад в этом же храме. Я потянула за узел. Шнурок не поддавался.

На пороге стоял Томаш Ревин в дорожном плаще, с чужой грязью на голенищах и с пергаментным тубусом под мышкой. Управляющий дома Морр выглядел так, будто не спал двое суток и ехал верхом без остановки. Под глазами лежали тени, на скулах — красные пятна от ветра. Он посмотрел мимо меня вглубь приемной и его лицо стало таким, каким бывает лицо человека, которому приказали сделать то, чего он делать не хочет.

— Мастер Тавия, — выговорил он официально, и я услышала, как ему это слово режет горло. — Совет Морр поручил мне передать вам лично. Из рук в руки.

Он вытащил из тубуса пергамент. Печать дома — черный ворон на красном сургуче — блестела, словно ее навели только что. Я не двинулась с места.

— Положи на стол, — сказала я. — У меня занято.

— Печать требует принятия в руки и капли крови получателя, — ответил он тихо, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на просьбу. — Так записано в родовом уставе. Иначе документ недействителен, и совет будет вынужден прислать стражу.

— Которая не войдет без постановления мастера гильдии, — отрезала я. — Ты это знаешь, Томаш. Ты сам учил меня родовому уставу, когда я была женой твоего господина.

Томаш вздрогнул. Я медленно повернула голову. За моей спиной стоял Северин — один, без стражи, в том же темном плаще, в котором вчера подписывал договор с Теневыми лордами. Я не слышала, как он вошел. Пульс в моих запястьях сбился ровно на секунду, и я впервые поняла, что значит «не разорвано». Настоятель Серого Порога сказал, что запись о разрыве требует согласия обеих сторон и общей крови. Согласия второй стороны у меня не было, кровь тоже. Я машинально отметила: глаза красные, скулы обострились, как у человека, который не спал. Или у вампира, который слишком долго сдерживал зверя.

Он сделал шаг внутрь, остановился у моего рабочего стола, не у двери, как входил в мои покои в замке. Год назад он вошел бы, не спрашивая. Сейчас он смотрел на мои руки.

— Я слышал, — сказал он тихо, — что ты не взяла повозку.

— Я не взяла повозку, — повторила я ровно. — Потому что у меня есть ноги и гильдейская лицензия.

Он не шевельнулся. Я видела, как под его кожей ходит напряжение, будто что-то рвется изнутри. Я знала, как выглядит его зверь. Я видела его однажды, в первую брачную ночь, когда его кровь вскипела от голода, и он едва не сорвал с меня платье, а потом долго стоял у окна, пока пульс в его висках не замедлился под мой голос. Тогда меня это пугало. Сейчас пугало меньше, но больше злило.

— Мне нужна твоя кровь, — выдохнул он, и в голосе прорезалась хрипотца. — Совет требует наследника. Печать опеки на столе у Томаша Ревина. Я пришел не как лорд. Я прошу.

— Просишь, — я повесила фартук на крюк в потолочной балке, и металлическая пряжка глухо стукнула о дерево. — А год назад ты приказал.

Его пальцы сжались на спинке стула для пациентов. Костяшки побелели. Он хотел шагнуть ко мне, я видела, как качнулся его вес, но он остался на месте. Эта новая осторожность была почти страшнее прежней власти.

— Совет платит гильдии за каждый день, пока зверь на свободе, — продолжила я, и мой голос звучал жестче, чем я хотела. — Но они не могут меня заковать. По цеховому праву мастер неприкосновенен без суда гильдии. У меня три ученицы, чистая репутация, вчера я приняла первого пациента. Я не собственность на столе у твоего казначея.

Он поднял взгляд. В глубине его зрачков шевельнулось что-то темное, жадное, звериное. Я не отвела глаз. Пусть видит, что его зверь больше не имеет надо мной власти. Я стояла в своем доме, на своем пороге, в своем свете, и он был тем, кто просил. Пульс в его шее бил рвано, и я чувствовала этот ритм в собственных запястьях, тупая тянущая связь, которую ни один ритуал пока не разорвал.

— Риана, — имя сорвалось с его губ как удар.

— Мастер Тавия, — поправила я. — И я не подпущу тебя ближе, чем на расстояние вытянутой руки, пока ты не ответишь публично за то, что сделал.

Я указала ему на лавку у двери — ту самую, на которой вчера задремал Марек.

— Сядь, — велела я. — И жди. У меня смена через час, и я не собираюсь из-за тебя пропускать прием.

Он сел. Молча, не споря, опустив плечи. Зверь внутри него глухо зарычал, и я почувствовала этот рык холодом в собственных костях. Но я не вздрогнула. Я подошла к своему столу, достала из ящика чистый лист и начала записывать в книгу приемов первого пациента — мальчишку-подмастерья с перевязкой. Его имя, рану, плату. Две медных монеты. Мои первые деньги в собственном доме.

— Ковыль у мельницы, — пробормотала я, делая пометку.

Когда я подняла голову, Северин смотрел на мои руки — на пальцы, держащие перо, на серебряный обручальный знак, который я так и не сняла с шеи, на заштопанный обшлаг рукава, который Мира Ольс починила вчера перед сменой. Его взгляд стал тяжелым, виноватым, голодным. Впервые за год я видела в нем все это разом. И впервые за год мне не стало его жаль. Только собственное запястье ныло от его близости, и я знала: эта связь не разорвется, пока я сама этого не захочу. А я пока не хотела.

Я шагнула к столу, сама взяла у Томаша пергамент. Холодный сургуч обжег пальцы, я почувствовала, как под кожей что-то отозвалось — далекий, тянущий ритм его пульса, который я знала, как собственный. Я перевернула печать вверх текстом, прочла первую строку: «...предлагаем временную опеку над кровью и телом бывшей супруги лорда Северина Морра...» Дальше читать не стала. Сложила пергамент пополам. Потом еще раз пополам. Потом положила его под пресс для записей, на чугунную плиту.

— Завтра в полдень я приду в гильдию, — сказала я Томашу. — С письменным ответом. Сегодня я занята.

Томаш открыл рот и закрыл. Посмотрел на Северина. Северин не ответил ему взглядом — смотрел на мои пальцы, все еще лежащие на пергаменте.

— Она занята, — повторил Северин, и я не поняла, к кому это относится больше — к Томашу или ко мне.

— Положи на стол, — повторил Северин за моей спиной, и я услышала в его голосе не лорда, а человека, которому тоже тошно. — Я подпишу принятие от имени рода. Этого хватит для сургуча.

— Нет, — сказала я. — Не довольно.

Томаш Ревин кивнул — неловко, по-человечески — и вышел. Я заперла за ним засов на два оборота. Когда обернулась, Северин стоял у моего рабочего стола, на том самом месте, где утром будет лежать бинт и серебряная игла для сшивания ран. Он смотрел на меня, и его зрачки были расширены так, что радужка казалась тонкой красной каймой.

— Ты не подписала, — сказал он.

Я подошла к окну и закрыла ставни на нижний засов. Свет из приемной остался внутри, а вместе с ним остался Северин — и его молчание, от которого у меня горели уши. В соседней комнате уже проснулась Мира Ольс, я слышала, как она возится у печки, роняет заслонку и тихо ругает себя шепотом. Пора было открывать смену.

Я вернулась к столу, разложила инструменты — серебряную иглу, нить, чистую марлю, флакон с кровоостанавливающей настойкой из коры и полыни. Настойка была моя, сваренная позавчера, пахла железом и горьким медом. Я капнула каплю на запястье, проверяя крепость, и холод в костях от его близости отступил на полшага — ровно настолько, чтобы я могла думать о деле.

— Мальчишка придет через полчаса, — сказала я вслух, не оборачиваясь. — Подмастерье кузнеца, тринадцать лет, рваная рана на предплечье. Будешь сидеть тихо и не пугать ребенка.

— Тавия.

— Я сказала — тихо.

За стеной скрипнула кровать. Мира вышла в кухню, и через минуту оттуда потянуло запахом подгоревшей каши и топленого молока. Я слышала, как она ставит тарелки на поднос — две, не три. Она еще не знала, что у нас гость, а я не собиралась ей говорить заранее. Пусть увидит сама и решит, стоит ли пугаться.

Стук в дверь — жалобный, осторожный.

— Открыто, — крикнула я.

Мальчишка протиснулся в щель, прижимая к груди перемазанную тряпку. Кровь текла по пальцам, капала на порог, и он смотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на мастера, который может выжечь рану каленым железом, а может просто зашить. Я кивнула ему на табурет у стола, сама натянула чистый фартук.

— Сядь. Руку на стол. Не дергайся.

Я разрезала тряпку ножницами, обнажила рану — длинную, рваную, но не глубокую. Осколок от подковы или кривой крюк. Хорошо. Я промыла край настойкой, мальчишка зашипел сквозь зубы, и в этот момент краем глаза я увидела, что Северин поднялся с лавки.