Александр Витальиев – Бывшая жена вампира (страница 2)

- Госпожа, - шепнула Лира, не поднимая головы. - А если он не вернется?

- Тогда мы запрем двери и напишем в гильдию, - ответила я, не отрываясь от книги. - А если вернется - у нас будет бумага, которую совет не сможет подделать.

Она кивнула. Ей было четырнадцать, и она уже знала, что бумага стоит дороже крови. Этому ее научила не я - этому ее научила улица, на которой она выросла до того, как попала ко мне.

Шаги на лестнице я услышала раньше, чем открылась дверь. Тяжелые, неровные, с долгой паузой между пролетами. Лира вскинула голову. Я медленно закрыла книгу и положила руку на стол рядом с серебряной иглой - не для угрозы, для опоры.

Северин стоял на пороге, и с ним было что-то не так. Плащ расстегнут, правый рукав закатан по локоть. Сначала я увидела кровь - темную, почти черную в свете油ильника, - а потом рану на запястье, перевязанную чьей-то грязной тряпкой. Он был бледен, под глазами лежали тени, и от него пахло не лавандой и дымом, а сырым камнем, кровью и чужим потом.

- Копия, - сказал он, и голос был тот самый, который я слышала только наедине: хриплый, сорванный на последнем слоге.

Он протянул мне сложенный вчетверо лист. Я взяла левой рукой, правой продолжая касаться иглы. Развернула, поднесла к свету. Почерк Каэла Дорвена - мелкий и аккуратный, как у человека, привыкшего считать чужие деньги: "Прошу совет рассмотреть возможность временной опеки над бывшей женой рода Морр, Рианой Тавией, в целях стабилизации кровной связи лорда..." Дальше шли условия: помесячная выплата гильдии, подселение в замок под охраной, право совета на осмотр и забор крови по медицинским показаниям. Подписи не было - только дата и место для печати.

Я положила лист на стол и посмотрела на Северина. Зверь в его глазах метался так близко к поверхности, что я видела, как дрожат зрачки. Он смотрел не на меня - на мои запястья. Я поняла: он принес бумагу, но пришел за мной, потому что больше не мог не прийти.

- Рана, - сказала я коротко. - Сядь. Рукав закатать.

Он послушался, тяжело опустившись на лавку. Я разрезала грязную тряпку ножницами, промыла рану чистой водой из кувшина. Она была неглубокая, но рваная, от ножа, не от когтя. Зашила тремя стежками серебряной иглой. Он не вздрогнул. Только когда я завязывала узел, его левая рука дернулась к моему запястью - коснуться, не схватить, - и я отстранилась ровно на ту секунду, которая ему была нужна, чтобы остановиться самому.

- Лира, - сказала я, не оборачиваясь. - Иди спать. Завтра у тебя первая смена в перевязочной.

Лира встала, посмотрела на Северина так, будто впервые увидела вампира без клыков и спеси, и вышла. Я промокнула рану марлей, наложила повязку и только тогда посмотрела ему в лицо.

- Ложись, - сказала я. - На лавку. До рассвета.

Он закрыл глаза. Я села за стол, положила перед собой копию письма Каэла и книгу записей. Холод в запястьях наконец начал отступать - медленно, по сантиметру, - и я впервые за ночь почувствовала, что мои руки снова принадлежат мне.

За стеной кто-то ходил по коридору - легкие шаги, слишком легкие для стражи. Я подняла голову и прислушалась. Шаги стали тише, остановились у самой двери. Я не двигалась. Замок щелкнул тихо, по-женски осторожно, и дверь отворилась ровно настолько, чтобы вошла тонкая фигура в темном платке.

Нора - сплетница с рынка, торговка чужими бедами и моей добротой - скользнула внутрь и прижала палец к губам. Глаза большие, блестящие, как у человека, который продал чужую тайну и еще не получил денег.

- Госпожа, - выдохнула она, не заканчивая.

- Говори, - ответила я. - Тихо. Лорд спит.

Она покосилась на лавку, где Северин лежал с закрытыми глазами и повязкой на запястье, и голос стал еще тише.

- Карета у храма, - сказала она. - Черная, без герба. Кучера я знаю - возит Инессу Вельт. Она приехала ночью через северные ворота, и с ней девочка лет пятнадцати, худая, в сером платье. Девочка плакала в платок, а госпожа Вельт держала ее за локоть так, что кость хрустнула.

Я медленно положила серебряную иглу в футляр и закрыла его. Девочка пятнадцати лет в сером платье могла быть кем угодно. Но если Инесса Вельт приехала в Вельтен ночью, тайно, через северные ворота, и тянула за собой дочь - значит, дома у нее больше не было, а в городе был кто-то, кому она боялась показаться на глаза.

- Куда они поехали? - спросила я.

- К дому на Кленовой, - ответила Нора. - К старому дому Каэла Дорвена. Там с утра горит свеча в окне второго этажа.

Я посмотрела на спящего Северина. Повязка на его запястье уже порозовела - рана заживала быстро, но кровь все равно просочилась сквозь марлю. Он дышал ровно, и зверь в его глазах наконец ушел глубоко, туда, где я не могла его достать. Связь ныла тихо, на одной ноте.

- Нора, - сказала я, не отводя глаз от его руки. - Ты мне это принесла, потому что хочешь, чтобы я пошла.

Она не ответила, и это было честнее любого "да". Я встала, подошла к шкафу у стены и достала свой целительский саквояж. Не потому что шла лечить - потому что в любом чужом доме саквояж давал мне право стоять, а не сидеть, говорить, а не оправдываться.

- Мира, - позвала я тихо.

Экономка появилась в дверях кухни с полотенцем в руках - она не ложилась, ждала, как я и просила. Я кивнула на лавку.

- Если он проснется до моего возвращения - скажи, что я у мастера гильдии. Если спросит зачем - скажи, что у меня ночной вызов.

Я вышла через черный ход, прижимая саквояж к боку. Улица была пуста, только у фонаря на углу стоял мальчишка-разносчик, который делал вид, что спит. Я пошла быстро, не оглядываясь, и холод в запястьях отступал с каждым шагом - не потому что связь рвалась, а потому что я сама выбирала направление.

У дома на Кленовой горела одна свеча. Я постучала в дверь - тихо, костяшками, - и стала ждать.

Дверь открыла не Инесса. На пороге стояла девочка лет пятнадцати, худая, в сером платье, с красными от слез глазами и синяком на скуле, который неделю не сойдет. За ее спиной в коридоре горела одна свеча, и тень от нее лежала на стене косо, как сломанная рука. Девочка смотрела на меня так, будто ждала удара, и я поняла: она не знала, что я приду.

- Я целительница, - сказала я и подняла саквояж на уровень ее глаз. - Меня позвали.

Она отступила, не споря, не спрашивая. Я вошла, и дом Каэла Дорвена обдал меня запахом старых денег и холодного бульона. В прихожей на крюке висел мужской плащ, подбитый мехом. На полу лежала забытая женская перчатка из тонкой кожи, с вышитой монограммой "И.В.". Инесса Вельт была здесь совсем недавно и не думала, что кто-то увидит.

Из дальней комнаты вышел Каэл Дорвен собственной персоной - в домашнем халате, с лицом человека, которого разбудили не вовремя. Он посмотрел на меня, на саквояж, на девочку, и его челюсть дрогнула. Он ждал Инессу, а получил меня - целительницу без приглашения, в чужом доме, в чужом городе, в его любимом халате.

- Госпожа Тавия, - сказал он ровно, подбирая слова, как торговец на ярмарке. - Какой сюрприз.

- Вызов, - ответила я коротко. - Девочка. Следы побоев. Я обязана осмотреть.

- Это семейное дело, - отрезал он. - Госпожа Вельт и ее воспитанница. Ваша гильдия здесь ни при чем.

Я не двинулась с места. Саквояж поставила на пол у двери, не у стола, чтобы он не мог отодвинуть меня от выхода. Девочка стояла между нами, переводя взгляд с одного на другого, и я видела, как у нее трясутся руки.

- По уставу гильдии я обязана осмотреть любого, кто выглядит раненым, в любом доме Вельтена, - сказала я. - Отказ от осмотра расценивается как препятствие цеховой помощи и карается штрафом в пользу пострадавшего. Вы это знаете, советник, вы же этот устав и подписывали.

Он поднял бровь. Я подняла бровь в ответ. Несколько секунд мы мерили друг друга взглядами, и я впервые поняла, почему он так бесил Северина: Каэл умел ждать и не моргать.

- Осмотрите, - сказал он наконец. - В комнате наверху. Десять минут. Я подожду здесь.

- Я подожду здесь, - повторила я. - Девочка спустится ко мне. В прихожей. Вы можете остаться или уйти к себе, советник.

Он стиснул зубы и ушел в дальнюю комнату, не попрощавшись. Я услышала, как за ним закрылась дверь, и повернулась к девочке.

- Иди сюда, - сказала я тихо. - Сядь. Рукава засучи.

Она послушалась. Синяк на скуле был свежий, на плече - старый, уже желтый по краям. На запястьях - тонкие полосы, какие оставляет веревка, когда человек дергается. Она не плакала, и от этого мне стало холоднее, чем от ночного воздуха.

- Кто тебя бил? - спросила я.

- Госпожа, - ответила она и не договорила.

- Госпожа Вельт?

Она опустила глаза. Я промокнула ссадину настойкой календулы, наложила повязку и достала из саквояжа маленький флакон с кровоостанавливающим отваром.

- Пей утром и вечером, по три капли, - сказала я. - Если госпожа Вельт снова поднимет руку - беги в гильдию целителей на Кленовой, меня найдут. Запомнила?

Она кивнула, и я увидела в ее глазах то самое, что видела в Лире: страх быть чужой вещью и желание, чтобы кто-то сказал, что она имеет право не быть.

В прихожей пахло чужим мехом и холодным бульоном. Я подняла с пола женскую перчатку с монограммой и положила в саквояж. Не как улику - как напоминание себе, что в этом городе у каждой вещи есть цена, и я уже плачу свою. Девочка проводила меня до двери, и я вышла на улицу, где фонарь на углу догорал, а холод в запястьях снова поднялся - тонкой, знакомой волной. Северин проснулся.