Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 68)

На открытии филиала галереи Грановского собрался весь бомонд – еще бы, ведь европейские события не так часто происходили в Гонконге. Некоторые гости того дивного вечера стали моими друзьями. Один из них – горячий поклонник танца и русской истории Франк Рауль-Дюваль, создавший компанию по изготовлению балетной обуви «Sansha». Он прекрасно говорил по-русски, поскольку учился в Академии имени Агриппины Вагановой. Мои работы стал собирать австрийский банкир Андор Хампала, с которым мы часто ужинали. Моей верной подругой стала Лидочка Дорфман – русская австралийка Лидия Сафонова, вышедшая очень удачно замуж за сына богатейшего финансиста Гершона Дорфмана. Свекор Лидочки, Джорж Блох, и его жена Мери собрали уникальную коллекцию парфюмерных бутылочек многослойного стекла Китайской империи XVIII–XIX веков, которую выставляли в Британском музее Лондона. А свекровь Лидочки, мадам Мери Блох, Мириам Борисовна Гуревич, была дочерью русских эмигрантов из города Тяньцзинь. В 1930-е годы она даже выиграла конкурс Ширли Темпл в номинации «Самый красивый ребенок русского Тяньцзиня». Члены этой семьи очень полюбили меня и без конца приглашали в гости. Среди других ярких космополитов Гонконга тех лет вспоминается французская еврейка Мишель Мишель, которая специализировалась на продаже крупных бриллиантов и нередко летала в султанат Бруней, где султан собирал коллекцию огромных драгоценных камней. Я также очень подружился с четой французов – Мишель и Мишель Галлопан, метрдотелем и хористкой, которые не только начали собирать мои работы, но и всячески поддерживали меня своими советами и рекомендациями.

Там же, на вернисаже у Грановского, меня представили дочери крупнейшего художника русской эмиграции Юрия Смирнова – Нине Бигер-Смирновой, загорелой и жизнерадостной блондинке. Юрий Витальевич родился в 1903 году во Владивостоке, с детства жил в Харбине, в 1934 году переехал в Циндао, где расписал русскую православную церковь. Спасаясь от японской интервенции, Смирнов перебрался в Гонконг, а затем – в португальскую колонию Макао, где по заказу администрации стал писать виды довоенного города. Также он оформлял спектакли в Циндао. В 1945 году, находясь в состоянии депрессии из-за отсутствия средств к существованию, Юрий Витальевич покончил жизнь самоубийством. Работы Смирнова стоили всегда больших денег и тут же приобретались ценителями, коих в Китае немало.

Кстати, если говорить о ценах, мой рекорд – 110 000 долларов за рисунок. Один китайский миллионер бился до последнего за мою работу, чтобы показать другим, насколько он богат и азартен. Это известный факт, что китайцы – самая азартная нация и главные посетители всех казино. Однажды мне довелось оказаться в казино «Lisboa», расположенном в Макао, куда я часто ездил на выходные из Гонконга на скоростном паромчике. На моих глазах какой-то пожилой состоятельный китаец просадил в рулетку миллион долларов и ушел совершенно довольный. Об этой страсти был снят в 1952 году знаменитый голливудский фильм «Макао» с Джейн Рассел и Робертом Митчемом в главных ролях.

Благодаря галерее Грановского, слава обо мне стала распространяться по Гонконгу, и декан местной Академии искусств спектакля, американка Пат Эллиот, предложила на целый семестр заменить улетевшую в Сингапур педагога по истории моды миссис Фиону. При академии искусств существовал ученический театр с большой сценой, театральными мастерскими, эскалаторами, репетиционными залами и фойе с бронзовой скульптурой Рудольфа Нуреева по центру. Рудик как-то танцевал на огромной сцене этой Академии.

Недолго думая, я принял это приглашение, заключил контракт на три месяца, который затем продлили до шести, и переехал в съемную университетскую квартиру в районе Ваншай. Занятия проводил на английском языке, рассказывал группе китайских студентов обо всех европейских стилях одежды. Единственное, чего не касался, – китайского традиционного костюма. Эту дисциплину вел специальный педагог, миссис Рози, которая рассказывала о каждой империи древнего Китая, иероглифах, цветовых гаммах, стилях вышивки… В мою же епархию входило все, что касается Гомера и Шекспира, Мольера и Корнеля, Антона Чехова и Бернарда Шоу. Педагогом по декорационному искусству был англичанин Брайан Бартл, который не только очень сердечно отнесся ко мне, помог составить обучающую серию диапозитивов по истории моды и костюма, но и научил ориентироваться в новом для меня городе.

А город был чрезвычайно интересен. Меня поразили разнообразная кантонская кухня, базары, полные лакированными утками, сушеными курицами, темными яйцами, экзотическими фруктами. Уличная кухня включала в себя супы из вареной жабы со шпинатом, жареную змею, запеченные в крупной морской соли перепелиные яйца, редкие сорта чая. Все это сопровождалось нагромождением бамбуковых клеток с канарейками и соловьями, которые пели свои китайские трели на все лады. Город был чрезвычайно шумным: в какофонии переплетались звонки старинного британского трамвая, бурение горных пород, шум стройки – новые дома возводили с необычайной скоростью, снося кругом все старинное. В районе Ваншай была удивительная старинная улочка Ship Street, где снимали сериалы и детективы. Там находился заброшенный домик старой китаянки, которая доживала свой век в компании десяти шарпеев…

Вообще Гонконг славился своими стариками – китайскими аристократками из семей мандаринов, которые бежали туда от Мао. Я видел этих фарфоровых старух с великолепными укладками седых волос, заколотыми нефритовыми шпильками и серебряными заколками, апплицированными крыльями бабочек и голубыми перьями птиц. Они носили тяжелые нефритовые браслеты, ожерелья из жемчужин размером с черешню, семенили, закутанные в панбархаты и шелка, под руку с молодой прислугой, в своих маленьких туфельках. Когда эти старожилы уходили в мир иной, по китайской традиции их вещи выносили в тюках на улицу. В этих тюках я находил прекрасные шелковые платья-ципао 1930-х годов, которые потом, в 2011 году, показывал в Москве на выставке «Русский Китай» в Музее Востока.

Там же, в галерее при Академии искусств спектакля, состоялась первая в Гонконге выставка из моей коллекции исторического костюма. Посвящалась она периоду Belle Epoque, то есть декоративно-прикладному искусству эпохи модерн. Основной упор был сделан на английские вещи, никаких других они видеть у себя не хотели – колония-то британская. Манекены тоже пришлось привозить, поскольку в Гонконге не нашлось подходящих. Студенты-волонтеры с радостью помогали мне отпаривать вещи, надевать их на эти манекены. Всем руководила милейшая англичанка Лоррейн Нейлор, которая работала костюмером в «Лондон Сити Балете» и знала меня по работе в Англии. Другие выставки проходили в торговых центрах и посвящались русскому костюму. Я выставлял кокошники и сарафаны, кички и душегреи, шубы и другие изделия с меховой отделкой в стиле «Анна Каренина» и «Доктор Живаго». В оформлении использовался искусственный снег, что приводило китайцев, у которых не бывает снежных зим, в полный восторг.

Обучение китайцев было очень интересным занятием, надо было увлечь их чужестранной культурой, и мне это удавалось. Запомнился курьезный случай в Академии. Однажды на Гонконг обрушился небывалый тайфун с тропическим ливнем, уровень воды поднялся на 70 см. У меня в этот день как раз были занятия, и я позвонил заведующему с просьбой их перенести. А в отчет услышал:

– Мистер Васильев, вам уплачено, добирайтесь как хотите!

И так, переодевшись в шорты и вьетнамки, я «поплыл» по улице, неся на голове ящик с моими диапозитивами – но урок не сорвал. Большой поддержкой для меня была дружба с Жижи Шоа, теперешним ректором Академии. За все курсы, лекции и выставки меня отблагодарили званием академика Искусств спектакля, вручили академическую мантию и шапочку, чему я очень рад и по праву горжусь! Это одно из моих сокровищ кочевника.

В 1990-е годы самой знаменитой женщиной Гонконга была красивая и стройная француженка из Марселя Кристель Ли – в прошлом танцовщица одного из парижских ревю, очень выгодно вышедшая замуж за китайского миллионера – хозяина ипподрома, и переехавшая в 1975 году в Гонконг. Я уже сказал, что китайцы – народ азартный, поэтому ипподром процветал, а с ним – и его хозяин. Жена хозяина также не была стеснена в средствах. Она говорила по-английски с французским акцентом, предпочитала общество франкофонов, куда я сразу вошел и был приглашен на празднование пятидесятилетия Кристель, где каждый гость обнаружил на своей тарелке бархатную коробочку с бриллиантовым украшением.

Кристель очень любила шампанское и молодых британских спортсменов – желательно ватерполистов. Как только в Гонконге начинались какие-то состязания, она была тут как тут и по их окончании приглашала всю команду в ночной клуб пропустить по бокалу шампанского. Одним бокалом, конечно, дело не ограничивалось. Тот из ватерполистов, кто доживал до утра, уходил вместе с Кристель.

Эта эксцентричная женщина одевалась в шелковые платья в стиле «Versace», и образ ее держался на трех китах: мини, леопард и золото. Золотым был даже «роллс-ройс», на котором она часто заезжала за мной на съемную квартиру, оплачиваемую Академией искусства спектакля. Кристель была крашеной блондинкой и носила ежедневно очень яркий сценический макияж – видимо, по привычке, выработанной годами работы в ревю.