Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 66)

Он усадил меня в машину, и мы отправились в самый центр города Уоррен, где они жили. На главной площади высилась огромная инсталляция из разноформатных труб.

– Это моя недавняя работа, – похвалился Либерман.

Из вежливости я, конечно, изобразил восхищение, но искреннего восторга не испытал, поскольку не воспитывался в традициях абстрактной скульптуры. Наша нация вообще далека от понимания подобных форм, нам обязательно необходим предмет. У нас развито ассоциативное мышление, а вот абстрактное – увы, нет.

В мастерской Либермана ваялись другие скульптуры из труб и листов стали, пахло сваркой, в разные стороны летели искры. Стены были завешаны огромными фотографиями уже созданных фигур, которые украшали площади многих американских городов. Вообще в Америке довольно легко продавать абстрактное искусство. Один из примеров – знаменитый художник Марк Ротко. Этот уроженец латышского города Даугавпилс, в прошлом Двинска, рисовал только горизонт. Темное внизу, наверху посветлее и по центру линия горизонта. Казалось бы, ничего особенного. Но работы Ротко выставлены в лучших музеях мира и стоят миллионы долларов. Я аплодирую стоя предприимчивости галеристов и дилеров, но сам не нахожу возможности сполна любоваться этими произведениями и получать какую-то эмоцию при виде труб, полос и квадратов. Понимаю, что это только моя беда, и готов признать, что не являюсь фанатом современного искусства. Я его не понимаю, и мне уже поздно учиться его понимать. Именно поэтому никогда не читаю лекции на тему современного искусства, не вожу людей в музеи современного искусства. Для этого есть другие специалисты, способные рассказать, что хотел сказать художник этими полосами, брызгами и пятнами. Допускаю, что это великолепно, но не является составной частью моей культуры.

С Алексом, как и с Татьяной Яковлевой, мы говорили по-русски. Он родился в Киеве в семье предпринимателя Семена Исаевича Либермана и актрисы Генриетты Мироновны Паскар, которая по поручению Анатолия Луначарского организовала первый в России государственный детский театр. У меня в коллекции в Литве хранится фотопортрет Паскар с автографом. Когда я рассказал Алексу, что моя мама была актрисой Центрального детского театра в Москве, он проникся ко мне еще более теплыми чувствами.

В США в 1985 году я встречался с художником Михаилом Шемякиным, с которым опосредованно был знаком через его прекрасную маму – бывшую актрису ленинградского Театра комедии имени Акимова Юлию Николаевну Шемякину, урожденную Предтеченскую. Юлия Николаевна жила в Париже на Рю Де-Шампионне в доме 221 и руководила кукольным театром. Мы дружили, встречались и перезванивались. Она мне дала телефон сына со словами:

– Будете в Нью-Йорке – позвоните Мише.

И я позвонил. Михаил продиктовал мне адрес своей мастерской на Вустер-стрит в Сохо. Я поехал к 42-летнему знаменитому художнику со своим другом Сашей Хомой. Мастерская поразила меня организованностью пространства. Вдоль стен этой огромной мастерской в темных тонах XIX века стояли комодики со множеством плоских ящичков, каждый из них был посвящен определенной теме в истории искусства, хранил в себе скрупулезно собранные Шемякиным иллюстрации. Каждый ящик был подписан: «Дыры в искусстве», «Трещины в искусстве», «Черепа в искусстве», «Шали в искусстве», «Круг в искусстве» и так далее. Потрясающий каталог в доинтернетную и даже докомпьютерную эпоху. На почетном месте стояла гитара его друга Владимира Высоцкого с черным бантом, словно памятник барду. В мастерской жили три кошки и собака Урка. Мы много говорили тогда о России, его маме, дочери, искусстве, успехе, Париже и Владимире Высоцком.

– Сейчас мы едем в ресторан! – объявил Шемякин и усадил нас с моим другом Сашей Хомовым в такси.

В машине Михаил, как мне тогда показалось, вел себя довольно-таки развязно. В то время он был одет во все черное, много курил и много пил.

– Вы знаете, кого везете? – приставал он по-английски к водителю. – Я – знаменитый художник Михаил Шемякин! Вы знаете, профессором какого университете я являюсь?!

Когда мы приехали в японский ресторан, сцена повторилась, на этот раз с участием охранника. Узнав, что в заведении нет ни одного свободного столика, Миша завелся с пол-оборота.

– Как вы можете меня не пускать! Я – Михаил Шемякин!

Интересно, что когда спустя десятилетия мы встретились на венецианском карнавале, от былого высокомерия, спеси и звездной болезни не осталось и следа. Передо мной предстал мудрый человек, начисто лишенный всякого тщеславия и, возможно, получивший уже от жизни все, что хотел. Михаил Шемякин в Венеции всегда снимал красивые палаццо, его образ – треуголка, плащ, сапоги, прекрасная супруга Сара де Кэй – очень соответствовали как его стилю работ, так и атмосфере венецианского карнавала.

Тот же самый Гена Шмаков пригласил меня на репетицию Михаила Барышникова в Американский балетный театр. Я, конечно, показал ему свои рисунки. Насколько я помню, Барышников их высоко оценил и даже высказал идею о сотрудничестве, но не сложилось – так бывает. Тогда же на радостях от знакомства с ним и возможной перспективы совместной работы я зашел в бутик «Paul Smith», где приобрел для себя потрясающей красоты рубашку из черной чесучи, расклешенную книзу и усыпанную белыми кругами в технике «икат». Эта рубаха была такой оригинальной и такой стильной, что я множество раз надевал ее на свои выступления, на съемки и даже отмечал в ней свое тридцатилетие. Потом у меня ее кто-то одолжил и, как это часто случается, назад не вернул.

С тех пор в Америку я возвращался как турист еще очень много раз, пока в 1987 году меня не пригласили на работу в балетную труппу очень маленького городка Лаббок в Техасе. Лаббок знаменит тем, что именно там обитают дикие грызуны prairie dog town, что в переводе означает «городской грызун на прерии». Эти грызуны, внешним видом напоминающие гигантских бурундуков, под землей роют тоннели, а, выбираясь на поверхность, высаживаются в рядок и смотрят на солнце – удивительный аттракцион.

В Лаббоке обо мне узнали благодаря так называемой веерной рассылке. Я отправлял свое резюме и портфолио во все балетные труппы США. Одни отвечали, что подумают над моим предложением, другие не отвечали вовсе, а Пегги Уиллис, очаровательная директриса балетной труппы города Лаббок, позвонила со словами: «Мы вас берем!».

Это была маленькая, кругленькая американка с черными глазками и вздернутым носиком, похожая на гигантский пончик. При этом муж у нее был высоким, статным, светловолосым офицером финской авиации. Пегги в балетном мире прославилась тем, что досконально изучила систему Вагановой и открыла в Америке балетную школу, где преподавала по методике Агриппины Яковлевны. Эта школа позволила ей не только безбедно существовать, но даже организовать собственную труппу. Конечно, эта маленькая труппа в истории мирового балета осталась незамеченной, и тем не менее она довольно успешно гастролировала по США. Первым спектаклем, который мы осуществили с Пегги Уиллис, стала «Жизель» в постановке Валерия Панова с Галиной Пановой в главной партии (Жизель Галины Пановой считалась одной из лучших в те годы). Но у Жизели должна была быть мама. И мне пришла в голову потрясающая идея – пригласить на эту роль легендарную балерину «Русского балета Монте-Карло» Наталью Красовскую-Лесли, жившую в то время в Далласе, а это тоже в штате Техас. У меня был номер ее телефона.

– Не будете ли вы так любезны принять участие в нашем спектакле? – спросил я.

– А за это заплатят? – робко поинтересовалась Красовская.

Названная сумма ее воодушевила.

Знаменитая красавица и прима-балерина Наталья Красовская прибыла в Лаббок и вскоре появилась в моем ателье костюмов, затерянном среди техасских прерий. Как она выглядела? Закройте глаза на секунду и представьте себе живое воплощение тургеневской женщины. Словно Сильфида, она в свои уже очень преклонные годы носила прямой пробор и гладкие бандо на ушах по моде 1840-х годов, демонстрировала стильные покатые плечи и поражала владением ставшей к тому времени раритетом изысканной русской речью.

Наталья Лесли, или Тата, как все ее называли, родилась в Петрограде в 1918 году. Она стала балериной в третьем поколении. Ее бабушка, Евгения Владимировна Соллогуб, дочка известного писателя и автора «Тарантаса», была солисткой балета Большого театра, где танцевала под сценической фамилией Красовская. Ее мама, Лидия, училась балету в школе известного солиста Мордкина и впоследствии танцевала в труппе дягилевской антрепризы в Париже. Продолжая семейные традиции, маленькая Наташа, шотландка по отцу, учась в гимназии, поступила в балетные классы Школы Большого театра.

В Париже бабушка, мама и дочка Красовские поселились возле площади Клиши, бывшей в предвоенной столице Франции русским балетным районом. Тату отдали сразу к знаменитой русской виртуозке Ольге Преображенской. Однажды в студию к Преображенской пришел Сергей Лифарь и, заметив одаренную Наташу Лесли, предложил репетировать гениальную импровизацию Михаила Фокина «Гибель Розы». Женскую партию этого этюда показала ей сама Матильда Кшесинская. После успешного выступления Лифарь репетировал с Наташей еще и фокинских «Сильфиду», «Прометея» и «Синюю птицу». С тех пор началась ее гастрольная жизнь.