Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 65)

А в мой первый приезд в Нью-Йорк в апреле 1985 года денег на отель у меня не было, и первое время я ночевал в мастерской знаменитого художника Пьера Алешинского – бельгийца с русской фамилией. Затем на короткое время меня приютил эмигрировавший в США бывший сотрудник ГАИ Марат Катров на West Street, 53. В его маленькой квартирке главное место занимал стеклянный шкаф, в котором, как в витрине, были выставлены советская милицейская форма, фуражка и жезл регулировщика. Потом я жил в квартире балетного критика Геннадия Шмакова, поскольку тот все время находился в загородном доме у Татьяны Яковлевой и Александра Либермана. Гена был родом из Ленинграда. В 1975 году, заключив фиктивный брак с американкой, он эмигрировал в США и написал там книгу, посвященную русскому и советскому балету. Этот сборник очерков о Спесивцевой, Карсавиной, Плисецкой, Макаровой и других великих балеринах стал настоящим бестселлером. Также Гена был патологически влюблен в Марию Каллас. Об этой любви кричал каждый уголок его квартиры, где всюду висели портреты певицы, лежали пластинки с ее записями. Роман о жизни Марии Каллас он, к сожалению, не успел закончить, умерев в 1988 году от неизлечимой мужской болезни.

Большим другом Шмакова в Нью-Йорке был бывший солист Кировского театра Александр Минц. Тот эмигрировал на три года раньше, в 1972 году, став не только педагогом в Американском балетном театре, но и солистом труппы – исполнял характерные партии. Именно Минц стал главным организатором побега Михаила Барышникова из СССР, в благодарность за что получил от Миши поставленную специально для него партию Дроссельмейера в балете «Щелкунчик».

Сколько я знал Сашу, у него всегда были проблемы с сердцем. Очередной сердечный приступ случился в Буэнос-Айресе во время выступления в театре «Колон». Кровь пошла горлом, возникла необходимость переливания и, по рассказам Минца, 12 солистов аргентинского балета сдали для него кровь.

– В моих жилах течет кровь двенадцати аргентинских танцоров, – хвалился он впоследствии.

Их верной подругой и коллегой была также бывшая артистка балета Кировского театра Елена Чернышева, бывшая супруга знаменитого хореографа Игоря Чернышева, работавшего много в Самаре, Таллинне, Одессе и даже в Большом. Лена была стройной, высокой, стильной женщиной, которая знала толк в одежде и в винтаже. Однажды на Новый год я попал к ней на ферму, где жили мопс, две сиамские кошки – Чай и Алла, овцы, куры, гуси и даже корова, которую доил милый друг Леночки – Дайвид. Одно время Елена Чернышева была в Американском балетном театре помощницей Миши Барышникова, но затем судьба ей улыбнулась еще больше и она стала артистическим директором Венского балета при Опере в Австрии.

Много позже, уже в 1987 году, благодаря Гене Шмакову и Саше Минцу, я познакомился с легендарной семейной парой – Татьяной Яковлевой и Алексом Либерманом. Я к тому времени только закончил работу над оформлением оперы «Евгений Онегин» в Бонне и показал фотографии своих эскизов Алексу.

– У вас очень хорошие рисунки, – оценил он, – вы должны попробовать иллюстрировать журнал «Vogue».

Либерман заказал мне три иллюстрации на тему современной моды. Их напечатали, мне заплатили хороший гонорар, но продолжения не последовало, поскольку в редакции «Vogue» посчитали мои рисунки чересчур театральными. Но как иначе, ведь я – театральный художник.

Накануне Нового 1987 года я оказался в штате Коннектикут в доме Либермана и Яковлевой и увидел прославленную возлюбленную Владимира Маяковского, возможно даже ставшую причиной его самоубийства. Помните стихи: «Представьте, входит красавица в зал. В меха и в жемчуг оправлена…»

Высокая и статная Татьяна Яковлева, в первом браке графиня дю Плесси и во втором – Либерман, мне запомнилась очень строгой, довольно отстраненной женщиной. Я к тому времени был знаком со многими русскими эмигрантками, которые были гораздо более радушными. Яковлева вела себя как Хозяйка Медной горы и на всех смотрела свысока, что, впрочем, было обусловлено также ее ростом. Она носила исключительно брюки – я никогда не видел ее в платье или юбке, не признавала бюстгальтер, надевала дорогие блузы, чаще всего от Ива Сен-Лорана, и повторяла:

– Я раньше любила Кристиана (имея в виду Диора), а потом полюбила Ива.

Татьяна носила очки в большой оправе, любила сидеть на белом диване перед телевизором. Счастливая чета Либерманов ела черную икру, жареного гуся и запивала розовым шампанским.

Вся обстановка роскошного дома Яковлевой и Либермана была белого цвета. Похожий по цвету интерьер я видел в Москве в квартире Славы Зайцева на Арбате. Мебель, занавески, посуда, вазы – белые, кругом много зеленой растительности, зеркальных поверхностей и никелированных конструкций. Интерьер в стиле 1930-х годов, большие мягкие диваны, огромный телевизор, что было редкостью в те годы, с большим количеством прилагающихся к нему перемотанных скотчем пультов, с какими-то техническими пометками на стенах выгоревшие от солнечного света рисунки Пикассо и Ларионова. Это были сцены закулисной жизни дягилевского балета.

– Вам не жалко эти работы? – поинтересовался я. – Они ведь пропадут.

– На мой век хватит, – ответила Яковлева.

Татьяна Яковлева очень благоволила балету. В ее усадьбе в Коннектикуте гостили Михаил Барышников, Александр Годунов, Наталья Макарова. Это было очень высокое светское общество. Близкими подругами Татьяны были леди Ия Абди, тоже в прошлом манекенщица, и знаменитый модельер Валентина Санина, у которой Грета Гарбо увела мужа Георгия Шлея. Долгое время Татьяна в Нью-Йорке держала шляпную мастерскую. Она так и называлась – «Tatiana», мне удалось купить на аукционах в Америке гораздо позднее несколько ее изящных шляп, которые носили звезды Голливуда – Марлен Дитрих, Клодетт Кольбер и Кэтрин Хепберн. Они были часто сделаны из бархата, асимметричны, элегантны и очень нравились американкам своим европейским духом.

Когда Татьяна прибыла пароходом в США, в газетах писали: «Известная шляпница, графиня Татьяна дю Плесси из Франции, прибыла в Нью-Йорк». У Татьяны была дочь, Фронсин дю Плесси, она жила неподалеку, я встречался с ней дважды – в Коннектикуте и Москве, в Музее Маяковского. Она стала автором нашумевшей книги «Они». Татьяна Яковлева приходилась племянницей знаменитому русскому художнику Александру Евгеньевичу Яковлеву (тайной пассии примы-балерины Анны Павловой), внучатой племянницей Константину Сергеевичу Станиславскому и правнучкой писателю Александру Ивановичу Герцену. Ей было чем гордиться!

За порядком в доме следили двое – молодая горничная-американка и лакей – кажется, мексиканец.

Горничная, усвоив несколько русских слов, интересовалась у Татьяны не хочет ли она «кисель» или «квас».

Не могу сказать, что хозяйка дома моментально прониклась ко мне симпатией. Тому виной мой образ, в котором я предстал перед ней впервые. На мне были страшно модные в конце 1980-х годов лыжные брюки в стиле Жана-Поля Готье из очень плотного черного трикотажа со штрипкой и стрелками, узконосые, как будто средневековые, замшевые туфли на шнуровке, ультрамодный жакет фирмы «Calugi E Giannelli» – предшественницы «Dolce amp;Gabbana», серое пальто с огромными подкладными плечами и австрийской вышивкой на карманах, соболья боярская шапка, украшенная каскадом собольих хвостов. В ту пору я носил длинные волосы, которые стягивал сзади черной бархатной лентой на манер прически катоган, названной по имени лорда Кэтогена.

– Гена, твой друг подражает Карлу Лагерфельду, – заметила Татьяна. – А Карла я терпеть не могу, потому что он – копиист, а Ив Сен-Лоран – гений.

Она сменила гнев на милость, заметив мой интерес к стоявшей на полке в нише подшивке дореволюционных иллюстрированных журналов «Столица и усадьба», которые издавал известный русский писатель Владимир Пименович Крымов.

– Вы знаете этот журнал? – удивилась Татьяна Яковлева.

– Не просто знаю, а очень люблю. У меня самого много номеров «Столицы и усадьбы». Мой папа их тоже собирал.

– Не может быть! Вы – второй человек из встреченных мною, кто знает об этом журнале.

Татьяна предложила остановиться на несколько дней в их с Алексом доме. Мне выделили белую спальню на втором этаже, лестница в нее начиналась прямо в центральной гостиной, в этой спальне стояли белое вольтеровское кресло в стиле королевы Анны, письменный стол, удобная узкая кровать и окно с видом на заснеженный сад имения Либерманов.

Каждое утро прислуга подавала Татьяне к завтраку спелую черешню из Чили, что мне, беженцу из СССР, виделось полной экзотикой. На улице снег, а на столе спелая черешня, малина и черная икра!

Эта встреча с Татьяной Яковлевой была у меня единственной. Как впоследствии рассказывал мне в Париже компаньон Ива Сен-Лорана Пьер Берже, перед своим уходом в 1991 году в Нью-Йорке Татьяна завещала себя кремировать.

Алекс Либерман, легендарный глава «Condé Nast Publications», был поджарым, сухоньким, невысоким – ниже Татьяны на целую голову. В отличие от своей супруги, он мне очень благоволил. Насколько она была холодна и неприступна, настолько он мил и радушен. В один из дней Алекс пригласил меня в свою мастерскую со словами:

– Я покажу тебе настоящее искусство.