Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 64)
Лиля Никольская была урожденной Булкиной, дочерью царского генерала и ученицей Ольги Преображенской в Париже. В «Фоли-Бержер» она стала первой русской «голяшкой» и прославилась красотой своего тела. После войны она пыталась выступать в Венесуэле, но страсть к спиртному погубила талантливую танцовщицу. Там же, в Венесуэле, находилась в эмиграции семья княгини Ольги Николаевны Куликовской-Романовой – невестки великой княгини Ольги Александровны. Я тоже был хорошо знаком с ней и даже помогал ей позднее одеться с помощью прекрасного дизайнера моды Кирилла Гасилина.
Что же касается моей приятельницы Ирины Петровны Бородаевской, в Каракасе она познакомилась, подружилась и стала вместе жить с художницей Верой Федоровной Спичаковой, дочерью знаменитого русского ученого-ихтиолога, которая воспитывалась в Польше, а образование получала в Краковской академии художеств. Вера Федоровна писала пейзажи тропической природы, очень часто выставлялась. Ее прекрасный автопортрет краковского периода хранится теперь в моем доме в Литве.
Кто сегодня в России знает эти имена – Ирина Бородаевская и Вера Спичакова? Рад всех с ними познакомить. Мы вообще часто закрываем глаза на тот огромный вклад, который русская эмиграция внесла в мировую культуру. Если человек не жил по принципу «где родился, там и пригодился», если он смог пригодиться где-то еще, нам становится неинтересно. А между тем эти имена – тот самый ключ к сердцам жителей стран, которым представители русской эмиграции отдали свой талант и свои способности.
– Ах, вы знаете нашу Бородаевскую! – удивлялись в Венесуэле. – И слышали о нашей Вере Спичаковой? Как нам приятно!
Скитания Ирины Бородаевской закончились в 1981 году, когда она перебралась к дочери Марине Эйсмонт в Чили, где увлеклась иконописью и расписала иконостас в очень красивой русской церкви на улице Оланда в Сантьяго, построенной в стиле псковских храмов XV века первыми эмигрантами из России.
Когда мы познакомились, Ирина Петровна была уже довольно пожилой дамой. Она написала два моих портрета, один из которых украшает мою парижскую квартиру, а другой хранится в Москве.
Изучение Южной Америки привело меня также и в Боливию. Один из моих студентов в Сантьяго, Пабло Канеллас, был боливийцем.
– Мой отец Хорхе Канеллас – очень влиятельный в Боливии человек, – сказал Пабло. – Он владелец крупнейшей газеты
Я, конечно, согласился – почему бы и нет? Так я попал в особняк Канеллас в Ла-Пасе и очень подружился с его красивой хозяйкой Сирой Шютт, матерью Пабло. В свободное от лекций время путешествовал по Боливии – стране небольшой, но очень интересной. Единственная сложность, с которой пришлось столкнуться, – нехватка кислорода, страна-то располагается на высокогорном плато. Но как прекрасны маленькие колониальные городки Боливии! Такая тонкая и изысканная архитектура, столько фонтанчиков, патио, плиточных керамических стенок. Боливия в моем сердце навсегда, и я был поражен, как много женщин-индианок в те годы носили яркие национальные одежды.
Одной из моих боливийских студенток была пожилая наследница серебряных копей. Звали ее Мими Боливиано. Одежду она предпочитала исключительно красных оттенков, прическу носила высокую, обильно политую лаком – в стиле 1960-х годов, как у героини Катрин Денёв в последней сцене «Шербурских зонтиков».
– Хотите, я организую вам экскурсию в мой особняк? – спросила как-то Мими.
– Очень хочу!
Издатель боливийской газеты, толкнув меня локтем в бок, шепнул:
– Вы даже не представляете, куда отправитесь!
Я действительно не представлял.
На бронированном автомобиле меня подвезли к дому-крепости с четырьмя башнями. На каждой башне стояло по автоматчику. Кованые высоченные ворота с пиками отворились – и машина въехала на территорию с большой, довольно современной двухэтажной виллой с панорамными окнами. Переступив порог виллы, я был поражен – вся обстановка здесь была из серебра: стол, кресла, стулья, рамы для зеркал и картин, посуда… всё серебряное! Но не вульгарное современное серебро, а исключительно старинные изделия. Я был буквально ослеплен сиянием – никакой патины, никаких пятен, всё отполировано до блеска.
– Сеньора Мими, у вас весь интерьер серебряный? – поинтересовался я, с восторгом озираясь по сторонам.
– Почему же – весь? – загадочно улыбнулась хозяйка и предложила пройти в центральную комнату.
За тяжелой, как для сейфа, дверью, в витринах с пуленепробиваемыми стеклами хранилось золото инков – статуэтки, украшения, маски…
Это стало для меня потрясением. Меня поразили даже не финансовые затраты, а уровень вкуса. В основном это было золото XVIII века, Мими Боливиано не собирала ерунду.
– Как вам удается все содержать в чистоте? – поинтересовался я.
– На меня работают три чистильщика по драгоценным металлам.
– Но со временем все начинает тускнеть.
– Они чистят круглый год. Первого января начинают работу с первой комнаты и к 31 декабря заканчивают последнюю. И так по кругу.
Это было что-то невероятное.
Пожалуй, самым большим триумфом в Чили стала для меня выставка костюмов «Воспоминания о России». Представьте себе, я показывал в Сантьяго предметы из своей коллекции, связанные с русской культурой, – серебро, эмали, слоновую кость, пасхальные яйца, народные костюмы, кокошники… Кстати, чистить кокошники XVIII века от патины меня тоже научили в Чили. Со словами «Главное – здесь не курить» их разложили на металлической сетчатой рамке и погрузили в ванну, наполненную керосином, – и, не поверите, кокошники ожили на глазах. При этом запах керосина моментально выветрился.
Кое-какие экспонаты для выставки предоставила моя большая приятельница княгиня Янина Оболенская, урожденная баронесса фон Клейст-Кайзерлинк. Родившаяся в Ялте в 1916 году в семье обрусевших немцев, она вышла замуж за князя Оболенского в 1948 году и стала одним из самых востребованных ландшафтных дизайнеров в Южной Америке. У нее была потрясающая коллекция акварелей русских художников и фотографий известных манекенщиц из России, работавших в эмиграции в европейских модных домах. По мужу она породнилась с манекенщицами Мией и Ниной Оболенскими, дебютировавшими в Доме моды «Поль Каре», у леди Эджертон (урожденной княжны Лобановой-Ростовской).
Конечно, я отдавал себе отчет в том, что ни один аристократ, ни один художник, ни один человек, занимавший высокое положение в обществе, не распахнул бы передо мной двери своего дома, будь я просто эмигрантом из Советского Союза – без репутации, без французского паспорта, без знания языков, без резонанса в местной прессе… К эмигрантам всегда относятся чуть свысока, а советских эмигрантов просто обходили стороной.
Интерес к истории моды, не в последнюю очередь вызванный моими лекциями и выставкой, дал красивый резонанс в Чили. Буквально через несколько лет миллионер Хорхе Ярул открыл в Сантьяго свой частный музей исторических костюмов. Ему удалось приобрести часть личного гардероба Мерилин Монро и принцессы Дианы, оборудовать совершенно образцовое хранилище, потратив огромные деньги на специальные шкафы с выдвижными ящиками, а также выписать из Парижа специалиста по истории моды, которая следит за сохранностью коллекции. К сожалению, экспонаты уникального собрания Хорхе Ярул не позволяет вывозить за пределы Сантьяго, потому увидеть их своими глазами можно только в Чили. Мало того, президентом мирового сообщества историков моды также является чилийка – директриса Национального музея истории Изабель Альворадо, которая в свое время посещала мои лекции.
США
Находясь по ту сторону железного занавеса, я представлял себе жизнь в США очень приблизительно. Ну смотрел какие-то фильмы. Ну читал Майн Рида, Джека Лондона и Теодора Драйзера – и только. Поэтому в Нью-Йорк лететь очень боялся. Ассистент Рудольфа Нуреева Евгений Поляков удивился:
– Как – ты еще не был в Нью-Йорке?
– Нет, пока не довелось.
– Это необходимо каждому культурному человеку! Ты должен как можно скорее там побывать.
– А как там?
– Как обухом по голове.
Именно это чувство я испытал, оказавшись впервые в США в 1983 году. Живя в Европе, привык – голову поднимешь вверх и видишь последний этаж. В Америке последние этажи теряются высоко в облаках. И зелени мало, и все заняты собой, а не вами, и ритм свой, и даже свои правила безопасности. К примеру, прилетаешь в Чикаго, а тебе говорят:
– Направо от отеля можно ходить, налево – нельзя.
– Почему?
– Потому что разденут и убьют. Пойдешь на улицу – положи в карман 20 долларов, держи их наготове, если придется – сразу отдавай.
Нью-Йорк меня поразил своей культурной насыщенностью, а вовсе не эксклюзивным шопингом. Музей Метрополитен – Мекка для всех любителей искусства. Залы Египта, Древней Греции, Рима, Византии, анфилада интерьерных комнат от немецкой готики до венецианских палаццо, от французских дворцов до английских усадеб. Впечатляют их собрание исторического костюма и разнообразие выставок на эту тему. Великолепная картинная галерея с неописуемо прекрасными работами Рафаэля, Тициана, Рубенса, Ван Дейка, Ватто, Буше, Давида, Энгра. Собрание импрессионистов, прерафаэлитов, символистов. Я всегда преклоняюсь перед чужим даром коллекционирования, имея в задатке свой. Одним из моих любимых музеев Нью-Йорка является «Коллекция Фрика» с невероятно изысканным интерьером, первоклассным собранием живописи и даже личная комната графини дю Барри с живописью ее любимого Фрагонара. Или удивительный Музей Клойстер – настоящий французский средневековый монастырь, перенесенный на север Манхэттена. Музей современной живописи, Метрополитен-опера и Бродвей с десятками театральных и музыкальных постановок – вот весьма неполный, эскизный перечень удовольствий Нью-Йорка. Мне очень приглянулся огромный Бруклинский музей, где тоже хранилось очень много костюмов, которые однажды решили продать. Лучшая часть, 12 тысяч предметов, отошла к Институту костюма в музее Метрополитен, а остальные 28 тысяч предметов решили продать коробками на большом американском аукционе «Аугуста». Мне удалось приобрести много уникальных вещей для своего Фонда именно там. Это большая удача и ценнейшее пополнение коллекции.