Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 19)

Мою импровизацию зарубили на корню:

– Это слишком длинно. Звоните и требуйте ключи от номера.

Ключи я требовал очень выразительно, потому на роль князя Трубецкого был утвержден тут же. Еще одна эпизодическая роль – бонна, присматривающая за детьми эмигрантов, – досталась английской актрисе Кристин Скотт Томас. Это была девушка совершенно неземной красоты, ставшая впоследствии настоящей кинозвездой. Нас связала прекрасная дружба, и в молодые годы я помогал Кристине подбирать гардероб. Это был один из моих первых опытов стилиста в Париже.

Участие в спектакле чуть не ввело меня в искушение сменить профессию. Я стал подумывать о том, чтобы уйти в артисты. Ну получил же я маленькую роль на драматической сцене! Меня часто приглашали также на озвучание фильмов, где должна была присутствовать русская речь. Однажды вместе с графом Петром Шереметевым, которому тоже приходилось подрабатывать, мы озвучивали какой-то революционный бунт. Вскоре стали поступать предложения о съемках в рекламе для французского телевидения. Так, к примеру, я даже снялся в рекламе картошки фри. По сюжету изображал мага, занимающегося спиритизмом.

Я понимал, что у каждого актера должен быть свой агент – а как иначе? В поисках агента я умудрился дважды напороться на самых настоящих жуликов. Не сомневаюсь, что такая форма обмана существует абсолютно во всех странах. В газету дается объявление: «Ищем молодых артистов для съемок в кино». Человек звонит по указанному в объявлении номеру, его приглашают прийти на фотопробы в агентство. Там он видит штатив с аппаратом, встает на фоне белой стены, его фотографируют для так называемого досье. Но есть нюанс – за открытие досье требуется заплатить. Кто-то отказывается расставаться с деньгами, но кто-то непременно соглашается. В мое время за это просили тысячу франков.

– Мы вам позвоним, – слышит начинающий артист.

Стоит ли говорить, что, не дождавшись звонка, он, полный праведного гнева, возвращается по тому же адресу, но агентства там не находит – оно закрылось в тот же день и наверняка открылось где-нибудь в другом месте.

С третьей попытки мне повезло найти своего агента. Это была очень дельная и ушлая француженка Кристина, которая сразу высоко оценила мои фотографии. Я был фотогеничен, строен, обладал необычной славянской внешностью – не самый распространенный в ту пору типаж. Она-то и пристроила меня на съемки детектива «Нежные голубки» и многосерийного голливудского фильма «Каин и Авель». Это история о двух братьях – участниках революции, один встал на сторону большевиков, а другой остался с белыми. Я снимался в эпизодической роли одного из красных солдат, который не только участвует в пытках мирного населения, но даже насилует какую-то девушку. Собственно, всего две сцены и одна реплика – надругавшись над невинной жертвой, я должен был сказать товарищам, что она мертва. Съемки проходили в замке Юссе в долине Луары, куда мне тоже было очень интересно попасть. Моим партнером в этом фильме был французский актер Игорь Савич, игравший одного из красных командиров.

За съемки я получил неплохой гонорар и похвалу от жены режиссера:

– Как ты прекрасно справился с ролью злодея! Тебя ждет карьера в Голливуде!

Конечно, никакой карьеры в Голливуде у меня не случилось, но сниматься во французских телевизионных фильмах я продолжал. Роли предлагали незначительные, реплики примитивные, вроде «пройдите, пожалуйста» и «кушать подано». Особняком в череде этих опытов стоит фильм «Маленький принц», в котором я снялся в августе 1982 года – через два месяца после своего приезда во Францию, благодаря Вере Вольман, кинокритику и вдове знаменитого мхатовского актера Григория Хмары.

Вера Вольман познакомила меня со своей приятельницей, дочерью американского посла Анной Вормс. Эта высокая женщина с очень горделивым лицом, напоминавшим лицо Марии-Антуанетты, имела режиссерские амбиции.

– Я собираюсь снимать короткометражный фильм «Маленький принц» и приглашаю тебя на главную роль, – предложила она, оценив мои внешние данные.

Представьте себе мою реакцию. Я только второй месяц в Париже, и мне уже предлагают главную роль в кино! По наивности подумал: если все так начинается, то дальше роли посыплются на меня, как из рога изобилия. Ничего, конечно, не посыпалось. Но тогда я был очень воодушевлен. К тому же Анна Вормс предложила мне самому создать себе костюм. Я купил жатый серебристый бархат, из которого сшил камзол и панталоны, а из серебряной сетки сделал потрясающий воротник наподобие того, который был у принца из киносказки «Золушка» 1947 года с Яниной Жеймо. В ту пору я носил длинные волосы – они очень подошли к образу, был красивый грим… Декорация представляла собой макет нашей планеты. Но закончилась эта история печально. Из-за проблем с финансированием оператор уничтожил пленку. Остались только фотографии проб и съемочного процесса.

Не желая расставаться с мечтой об актерской карьере, я продолжал ходить на кастинги и однажды попал на пробы к самому Роману Полански. Тому требовался исполнитель роли пирата. Съемки планировались во Франции и Тунисе. Однако мою кандидатуру знаменитый режиссер не утвердил.

К счастью, я вовремя одумался и понял, что русскому актеру большой карьеры во Франции не сделать. Однако природный артистизм и отсутствие внутреннего зажима не раз меня выручали. Особенно когда приходилось зарабатывать уличным пением. Расскажу по порядку.

Еще до эмиграции в Париж, во время отдыха в Паланге, я познакомился с Сашей Хомой, приходившимся внучатым племянником знаменитому художнику Энди Уорхолу. Его мать, Татьяна Александровна Хомова, в девичестве Лазыкина, была дочерью советских дипломатов в Норвегии, жила в Братиславе и работала преподавателем английского языка. Саша был обладателем рыжей шевелюры, увлекался спортом и любил играть на гитаре. Мы очень быстро нашли общий язык и стали закадычными друзьями. Начав зарабатывать в Париже деньги, я получил возможность звонить по телефону в разные страны и первым делом позвонил в Братиславу Саше Хоме. Трубку взяла Татьяна Александровна:

– Расскажи мне, как ты устроился, – потребовала она.

Я перечислил все свои проекты, контракты и места работы.

– Ты должен принять у себя моего сына! – тоном, не терпящим возражений, заявила она. – Он хорошо играет на гитаре – может где-нибудь в театре подрабатывать. Он уже очень взрослый, я не могу его без конца тащить… Забери его в Париж!

Прошло совсем немного времени, и в моей квартире раздался телефонный звонок. Это был Саша Хома.

– Послезавтра приезжаю в Париж, встречай меня на вокзале!

Еще не зная, какую ответственность взваливаю на себя, я, конечно, обрадовался – друг из Чехословакии приезжает! Оказалось, что Саша – абсолютно беспомощный в бытовом плане человек, не способный приготовить себе обед и даже постирать собственные носки. В Братиславе все этого за него делала бабушка, жена советского дипломата Людмила Ивановна Лазыкина.

– Саша, здесь нет никакой бабушки, – втолковывал я ему. – Твое белье будет стирать машинка в прачечной или ты сам дома на руках.

На него это произвело большое впечатление.

Деньги, которые Саша привез с собой на первое время, скоро закончились. Тогда он сказал:

– Пойдем петь на улицу!

Чтобы не бросать друга, я, прожив целый год во Франции и имея стабильную работу, согласился. Нас в этом начинании очень поддержала дочь жившего в Париже писателя Анатолия Гладилина – Алла.

– Будем петь в метро! – сказала она.

Алла повязала голову павловопосадским платком на цыганский манер, надела длинную юбку и прихватила с собой бубен, в который планировала собирать деньги. Мы с Сашей, чтобы выглядеть чуточку фольклорно, облачились в льняные косоворотки, маленькие жилетки гуцульского типа и галифе. В нашем репертуаре было три хита: веселая и ностальгическая «А я иду, шагаю по Москве», традиционная «Калинка-малинка» и «Дорогой длинною».

К сожалению, надежды на приличные сборы не оправдались. В бубен Аллы, которая страшно стеснялась собирать деньги, больше десяти франков не попадало. На десять франков нельзя было даже поужинать. Тогда мы приняли решение выйти на «большую сцену» – бульвар Сен-Жермен, где находятся легендарные кафе «Флора» и «Два магога». Первое прославил в своем письме Эрнест Хемингуэй, а второе, 1882 года основания, – завсегдатаи Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр. Несмотря на то, что оба заведения были довольно высокого ранга, на отсутствие посетителей их владельцам жаловаться не приходилось. Публика их буквально осаждала.

Нас главным образом интересовала терраса. Люди на ней сидели лицом к бульвару, а не друг к другу. Это парижская традиция – рассматривать прохожих, обсуждать наряды, прически, фигуры, собачек, шляпы. Общаться приходилось вполоборота, поэтому в основном посетители за чашечкой очень дорогого кофе просто глазели на прохожих, кто во что одет – как в театре. Идеальное место для заработка! Но оказалось, все не так просто. Нам предстояло пробиться сквозь толпу таких же, как и мы, уличных музыкантов и нищих. Конкуренция была колоссальная!

Мы познакомились с жонглером, очень ловко подбрасывающим красные шарики для пинг-понга, а еще с юродивой старушкой лет восьмидесяти. Та «играла» на бумажной гармошечке и напевала: «Квик-квик» («ку-ку» в переводе с французского). В ее смятый бумажный стаканчик монетки попадали редко, и я искренне ей сочувствовал до тех пор, пока не узнал, что юродивость – лишь образ, что летом она гастролирует в Ницце, а живет в квартире на Елисейских Полях. Была клошарка, которая ходила с бутылкой дешевого красного вина и выплескивала его на прохожих в светлых костюмах, если те отказывались откупиться от нее деньгами.