Александр Васильев – Сокровища кочевника. Париж и далее везде (страница 18)

– Ты должен устроиться хотя бы в кафе! – требовала она.

– Я актер системы Станиславского и не могу работать в кафе! – отвечал Арбат.

Надо сказать, что Александр действительно был очень талантливым человеком. Ему мешала типичная русская безалаберность, которая позволяет опаздывать на деловые встречи, громко хлопать дверьми, не сходиться характерами с людьми, от которых зависит будущее… Этого допускать нельзя ни в коем случае! Он всякий раз спрашивал у меня:

– Как Вам удается везде работать и всюду быть уместным?

Наверное, это врожденное. Пусть этот рассказ будет хорошим назиданием всем эмигрантам из России: не ленитесь и будьте сговорчивее в работе.

Александра Арбата не стало в 2016 году. Он скончался от рака, завещав себя кремировать и похоронить одну часть праха в Париже, а другую – в Москве.

Экскурсовод, актер, певец

Первые месяцы моего пребывания в Париже совпали с гастролями театра «Ленком». Весь город был заклеен афишами рок-оперы «Юнона и Авось». Спонсором гастролей выступил Пьер Карден, который увидел спектакль во время своего визита в Москву. Постановка Марка Захарова так его ошеломила, что он решил во что бы то ни стало показать ее французам со сцены собственного театра Эспас Карден. Сегодня это культурный центр, перешедший после смерти великого кутюрье в собственность города, а в те годы – одна из самых модных площадок Парижа, где выступали в свое время Марлен Дитрих, Майя Плисецкая и многие другие звезды первой величины.

Театр был оформлен в любимом Карденом футуристическом стиле – простые формы, темно-синие тона, отделка деревом… Фойе украшали афиши. На просторной сцене Эспас Карден была установлена сложная конструкция, которую создал любимый художник Марка Захарова – Олег Шейнцис, – как и я, выпускник постановочного факультета Школы-студии МХАТ. Зрительный зал с восторгом принимал потрясающую музыку Алексея Рыбникова, исполнителей главных ролей – Николая Караченцова и Елену Шанину.

С Марком Захаровым я был знаком еще в Москве. Вместе с моим отцом они сделали на сцене Театра Сатиры и Ленкома два очень удачных спектакля – «Мамаша Кураж» и «Темп 1924». Кроме того, я дружил с Андреем Леоновым, сыном Евгения Павловича – нашего соседа по Комсомольскому проспекту. Словом, этих гастролей я ждал с большим нетерпением! Это был первый за несколько месяцев контакт с театральной Москвой. Кроме того, одна из актрис, которая училась у моей мамы, должна была передать мне большой саквояж со старинными платьями – часть моей московской коллекции.

Себя на тот момент я чувствовал почти коренным парижанином. За полгода моего пребывания во Франции я выучил названия улиц, расположение магазинов и ресторанов, стал разбираться в хитросплетениях муниципального транспорта и внутреннего устройства города. Вообще Париж имеет свойство поглощать и перевоспитывать людей. Не зря Хемингуэй сказал: «Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней останется с тобой, потому что Париж – это праздник, который всегда с тобой». Ощущение праздника действительно не покидало меня ни на минуту. Особенно после Москвы – пусть и очень любимой, но в ту пору такой мрачной и тусклой.

Актрисе, которая провезла вместе со своим багажом саквояж с моими платьями, мама передала мой телефон. Мы созвонились в день первого показа спектакля – приходите, на ваше имя будет два билета.

По окончании спектакля мне удалось попасть за кулисы и встретиться с Марком Захаровым и Андрюшей Леоновым. С неподдельным интересом они расспрашивали меня о житье-бытье во Франции. К тому времени мне уже было чем похвалиться. Я преподавал в театральной школе Александра Арбата, оформил спектакль «Папесса Иоанна», успел сняться в короткометражном фильме, но главное достижение – я был зачислен в Школу Лувра на отделение истории интерьеров больших дворцов.

Идея поступить в это учебное заведение пришла мне в голову совершенно случайно. Проходя однажды мимо Лувра, я увидел объявление о наборе студентов. Тут же подал переведенные на французский язык документы – аттестат о среднем образовании, диплом Школы-студии МХАТ и справку, подтверждающую факт обучения в аспирантуре Академии художеств. Тогда в администрации Школы Лувра сидел начинающий фотограф, ставший впоследствии настоящей звездой, Иван Терещенко – внук знаменитого киевского миллионера и министра Временного правительства. Дружба соединила нас на годы. Мои школьные документы энтузиазма у членов приемной комиссии не вызвали, а вот на диплом они посмотрели с любопытством, после чего предложили выбрать одно из отделений. В Школе Лувра изучали историю искусств, французскую живопись, архитектуру… Но мне больше всего приглянулась перспектива изучения истории интерьеров больших дворцов, таких как замки Луары, Фонтенбло, Компьень, Версаль… С осени я начал посещать занятия в помещении музея Лувра, в огромном зале человек на пятьсот. Иллюстрировались лекции диапозитивами. Читали их очень взрослые дамы – музейные работники, которые подробно рассказывали о различных стилях французской мебели, начиная от Людовика XIII, об убранстве интерьера, устройстве каминов, о драпировках, дверных проемах, паркетах, люстрах… Слушателями были дамы лет сорока, мужчин практически не было. По окончании курсов каждый из выпускников имел возможность попытаться пройти конкурс на так называемого сотрудника французского музея. На нашем потоке я быстро познакомился с несколькими французскими аристократами. Моими друзьями по курсу стали прехорошенькая маркиза Анн де Тойси и статный внук грузинского князя Чавчавадзе.

Но вернемся к «Ленкому».

Марк Захаров спросил, не могу ли я организовать для них экскурсию по Парижу. Я с радостью согласился. Вместе с самим Марком Анатольевичем, Олегом Шейнцисом, Андреем Леоновым и Еленой Шаниной мы отправились к собору Нотр-Дам-де-Пари на остров Сите, оттуда к соседнему с ним острову Сен-Луи, где находятся малоизвестная библиотека польско-литовских князей Радзивиллов и особняк баронов Ротшильдов. Именно здесь проходили съемки финального эпизода советско-французского фильма «Тегеран-43» – убийство героя Алена Делона, когда по спуску булыжной набережной катились рассыпанные апельсины. Затем через мост Мари мы переместились в Маре – мой любимый квартал в Париже с особняками XVI и XVII веков, подробно описанный искусствоведом Георгием Лукомским в книге «Старый Париж». Эту книгу я зачитал до дыр еще в Москве. Еще была площадь Вогезов, Музей Карнавале, музей замков и ключей «Брикар»… Я получал огромное удовольствие, показывая ленкомовцам «свой» Париж.

В какой-то момент Марк Анатольевич сказал:

– Саша, у тебя огромный талант! Ты можешь стать потрясающим гидом!

Но у меня были другие амбиции: я хотел продолжать работать в театре. И не только в качестве художника. Меня манила актерская профессия. В детстве я снимался в телепередачах «Театр Колокольчик» и «Будильник». Даже одно время готовился на актерский, но поступил на постановочный факультет Школы-студии МХАТ.

Александр Арбат познакомил меня с компанией русских артистов – Дмитрием Рафальским, Катей Ченко и Катей Охотниковой – с ней я больше всего подружился. Катя происходила из дворянского рода (ее прямым предком был декабрист Константин Охотников) и была актрисой совершенно кустодиевского типа: краснощекая, пышнотелая, очень женственная, чем-то напоминала Наталью Гундареву, носила широкополые черного цвета фетровые шляпы, накидки в стиле «я черная моль, я летучая мышь», длинные юбки и высокие каблуки. Выглядела во всем этом как дама из прошлого с несколько ресторанным налетом. Именно Охотникова предложила мне принять участие в кастинге на одну из ролей в театральной постановке.

– Я вижу в тебе артиста! – объявила она. – Ты не должен сидеть на месте. Вот я, например, только что вернулась из Италии. Снималась в эротическом фильме.

– В какой же роли? – заинтересовался я.

– В роли бандерши! – гордо ответила Катя.

Особенно она гордилась своей работой в фильме «Красные» с Уорреном Битти в главной роли. Действие этой картины, которую снимали в Хельсинки в 1981 году, разворачивается во время Первой мировой войны. Катя Охотникова в красной косынке изображала большевичку на перроне. Но назвать даже эпизодом Катино появление в кадре у меня не повернется язык. Она мелькнула на долю секунды!

Катя повезла меня в знаменитый театр в парижском пригороде Бобиньи. Там готовился к постановке спектакль по пьесе Артура Шницлера «Иностранная земля». Место действия – Австро-Венгрия накануне опять же Первой мировой войны. Одна из сцен происходила в роскошном швейцарском отеле. По задумке известного режиссера Люка Бонди, лобби должно было быть заполнено постояльцами из разных стран, каждый из которых говорил бы на своем языке и таким образом отдельные голоса сливались в интернациональную какофонию.

Катю забраковали сразу, сказав, что она совершенно не похожа на аристократку, которая могла бы остановиться в роскошной швейцарской гостинице. А на меня обратили внимание:

– Вот этот стройный юноша будет изображать князя Трубецкого.

Мне надо было делать вид, будто я говорю по телефону у стойки портье, которого играл Жан Рено. Текста никакого не было, я придумал его сам. Звонил по воображаемому телефону и обсуждал с несуществующим собеседником общего знакомого, который, катаясь на лыжах, сломал ногу.