Александр Васильев – Два шага до рассвета (страница 46)

Наиболее тяжелое обвинение — присвоение самородного золота — строилось на основании протокола осмотра машины гражданина Маматова, акта о передаче в бухарское УВД вещей и ценностей, найденных в машине, и рапортов двух сотрудников УВД. В них сообщалось, что лейтенант Голубев отказался сдать золотой песок «под предлогом проведения экспертизы в городе Москве». На самые естественные вопросы — кто такой гражданин Маматов и зачем понадобилось обыскивать его машину — ответов не оказалось.

Инцидент в ресторане был освещен несколько ярче — записями бесед с жителями Ташкента Анной Черенковой и Анваром Хайдаровым, составленными самим Голубевым, рапортом рядового милиции, дежурившего в гостинице, и заявлением бухгалтера овощной базы. Показания были противоречивы. Хайдаров признавал, что драку начал он. Черенкова не сказала ничего определенного. Постовой и бухгалтер заявляли: первый удар нанес Голубев. При таком раскладе Владимиру несдобровать. Два свидетеля против него, а Хайдаров при первой же возможности изменит показания и скажет, что оговорил себя под нажимом следователя. В папке отсутствовала запись беседы с администратором гостиницы. О существовании такого документа Виктор Иванович знал от самого Владимира. Во время их встречи в сентябре прошлого года инспектор часто ссылался на показания сотрудницы отеля, видя в них подтверждение своей версии о провокации. Кириллов смутно помнил, о чем рассказывала администратор, но сам факт исчезновения документа снова наводил на размышления о подтасовке.

К третьей группе обвинений относились рапорты двух работников милиции из города Зарафшана. Они рассказывали о «захвате обманным путем» служебной машины и о «попытке лейтенанта Голубева провести незаконный обыск дома» одного из жителей поселка Навруз. Фамилия жителя в рапортах не указывалась.

Кириллов вышел из-за стола, прошелся по кабинету. Он вспомнил, как впервые взял в руки измятое письмо из исправительно-трудовой колонии. Мог ли он в тот момент подумать, что признание бывшего карманника положит начало веренице странных событий, участниками которых станут десятки людей. До сегодняшнего дня Кириллов находился в стороне, но теперь начальство толкало его в самый центр дьявольской круговерти, поручив подготовить заключение для ходатайства о возбуждении уголовного дела в отношении инспектора Голубева. Вспомнился и сам Голубев, пришедший на инструктаж. Как-то по-детски он вел себя в тот раз, всеми способами стараясь открутиться от командировки. Не понравился Кириллову настрой молодого работника, и никак нельзя было предположить, что лейтенант развернет в Узбекистане столь активную деятельность.

Кириллов подошел к столу и начал складывать бумаги в коричневую папку. Головная боль отступила, но есть хотелось по-прежнему. «Не хватало только обострения язвы», — с тревогой подумал полковник. Он посмотрел на часы — без пяти одиннадцать. Пора. Он знал, что, вернувшись домой, еще долго не сможет уснуть и, лежа в постели, будет анализировать полученную информацию.

Ульяна Тихоновна, седая сухонькая старушка в очках с круглыми стеклами, сидела в углу дивана возле старинного, с позолотой, торшера, положив на колени журнал «Нева». Она уже давно не воспринимала смысла прочитанного, хотя продолжала скользить взглядом по строчкам. Еще двадцать минут назад старушка позвонила мужу на работу — никто не снял трубку. Наверное, он в пути, идет домой, но вдруг что-нибудь случилось. Старушка волновалась. Виктор Иванович предупредил, что задержится в министерстве, но чтобы до такого времени… Гулко, торжественно, на всю квартиру начали бить настенные часы. Ульяна Тихоновна вздрогнула, стала считать удары. Один… Два… Три… Да что там! И так понятно: полночь. Старушка отложила журнал и натянула на плечи сползший пуховый платок.

Наконец хлопнула входная дверь. Ульяна Тихоновна вышла в коридор.

— Витенька, что же ты так поздно?

Кириллов вздохнул.

— Накладка получилась. Вначале собрание устроили — часов до восьми, потом работа задержала.

Ульяна Тихоновна покачала головой.

— Нельзя же так. В твои-то годы. Ведь не ужинал?

— Не ужинал, — признался Кириллов, расстегивая шинель.

— Разве так можно? Забыл про свою язву?

Виктор Иванович не спеша надел шинель на плечики, стряхнул с погона снег.

— Молчишь? Прямо как нашаливший мальчишка.

Кириллов устало посмотрел на жену.

— Один раз можно.

— Что? — не поняла Ульяна Тихоновна.

Кириллов, не ответив, повесил шинель на вешалку.

Необычное поведение мужа обеспокоило Ульяну Тихоновну. Однако на основе многолетнего опыта она знала, что бесполезно приставать к Виктору Ивановичу с расспросами.

— Ты китель сними и приходи на кухню. Весь не переодевайся. У меня все готово.

Кириллов пережевывал блинчики, не замечая их вкуса. Смотрел в окно. Выпавший снег изменил привычный облик улицы, и сейчас в стерильной белизне холодного покрывала Виктор Иванович вдруг совершенно ясно увидел госпиталь, сияющие хирургические инструменты, грустные глаза врача, марлевую повязку на его лице. До боли отчетливо ощутилось прикосновение холодной стали, как раз в том месте на груди, где до сих пор виден уродливый шрам…

— Коленька звонил, — сказала Ульяна Тихоновна. — Просил тебя прийти к ним на пионерский слет. Он так гордится тобой. По-моему, вся школа знает, что его дедушка служит в Министерстве внутренних дел.

Виктор Иванович усмехнулся.

— Гордится? Да-да, наши внуки гордятся нами. Только как бы потом не осудили.

Он повернулся к жене и неожиданно громко заговорил:

— Не знаю… Не могу понять, что происходит. Или я действительно выживаю из ума, или вокруг все сбесились. Это же надо! На своих плечах поднимаем на пьедестал мерзавцев, а потом поклоняемся им, как черт знает кто… язычники какие-то… Топчем им на потеху свою честь, гордость, нравственность. Детей тащим за собой на их жертвенник, как раньше тащили бы в языческий костер…

Он умолк, опустил голову.

— У тебя неприятности на службе? — спросила Ульяна Тихоновна после небольшой паузы.

— Пока нет. Но, возможно, будут, — так же тихо ответил Виктор Иванович.

Секретарша генерала Орловского поплевала в коробочку с тушью и косметической кисточкой принялась растирать свои слюнки, готовя благодатную смесь для подкрашивания ресниц. Левый глаз она уже привела в порядок, а правый, по ее мнению, был еще недостаточно красивым. Появление полковника Кириллова помешало ее занятию. Она опустила коробочку под стол и посмотрела на часы. Рабочий день начался одну минуту назад.

— Орловский у себя? — спросил Кириллов.

— Доброе утро, Виктор Иванович. У себя.

— Один?

— Один.

Кириллов открыл дверь кабинета. Среди всех сотрудников инспекции он был единственным человеком, которому без доклада разрешалось входить к генералу. Секретарша проводила его сердитым взглядом — Кириллов забыл поздороваться. Она обиженно фыркнула, передернула плечиками и снова извлекла из-под стола коробочку с тушью.

При появлении Кириллова Орловский встал из кресла.

— Здравия желаю, Виктор Иванович. Что-то вы выглядите плоховато.

Кириллов ничего не ответил, пожал протянутую ему руку и положил перед генералом коричневую папку.

— Что это у вас? — поинтересовался Орловский.

— Голубев, — сухо произнес Кириллов.

— Уже готово? — в голосе Орловского послышалось недоумение.

Кириллов бессознательно потер ладони друг о друга, отодвинул стул, сел. Орловский тоже сел и, раскрыв папку, перебрал листочки.

— Виктор Иванович, я не понимаю, что вы мне принесли.

— Голубев, — по-прежнему сухо ответил Кириллов.

— А где заключение?

— Я его не написал.

— Почему?

Виктор Иванович почувствовал, что у него подергивается веко. Он резко, с напряжением моргнул. Дрожь не проходила. Чуть ли не впервые за годы службы в органах внутренних дел он сознательно отказывался выполнить поручение начальника. Он знал порядки, установленные в министерстве. Он догадывался, что попадает под гнев руководства, еще более высокого, чем генерал Орловский. Однако страшило его не взыскание. Пугало другое. Он разрушал порядок, на укрепление которого потратил свою жизнь. Не всегда поручения начальства были ему по душе. Иногда он возражал, спорил, но, получая более жесткое требование, подчинялся. Строгая дисциплина казалась ему единственно возможной формой общения между сотрудниками органов внутренних дел. Это убеждение годами въедалось в сознание, и поэтому то, что он делал сейчас, не могло вписаться в его собственные представления. Он сам себе казался предателем.

— Я считаю, что представленный мне материал недостаточно полон.

Орловский вобрал в легкие большую порцию воздуха и с шумом выпустил его через почти сомкнутые губы, — Почему вы так считаете?

— Я разговаривал с Голубевым после его возвращения из Узбекистана. И знаете, Петр Сергеевич, у меня еще тогда создалось впечатление, что он действовал достаточно грамотно.

— В чем его грамотность? В недоверии к Ишанкулову? На каком основании Голубев наврал ему про санкцию на обыск? Или, может быть, он грамотно поступил, когда вместе с бухгалтером овощной базы отправился в ресторан и ввязался там в драку? Виктор Иванович, объясните, что вы имеете в виду под грамотностью?

— Действия Голубева в целом. У него были просчеты, но они не настолько серьезны, чтобы против него возбуждали уголовное дело.