Александр Васильев – Два шага до рассвета (страница 47)

Орловский выдвинул один из ящиков письменного стола, достал большой конверт и потряс его за угол. Перед Кирилловым рассыпались черно-белые фотографии.

— Ознакомьтесь, Виктор Иванович. Вы это еще не видели.

Кириллов внимательно изучил фотографии и вернул их Орловскому.

— Не видел, хотя знаю об их существовании. Их непременно следует отдать на экспертизу. Пусть там установят, что здесь правда, а что вымысел.

Генерал засунул фотографии в конверт и спрятал его в стол.

— А представьте, Виктор Иванович, если здесь все окажется правдой. Как будет выглядеть наша инспекция в глазах хотя бы тех же экспертов?

Глаза полковника удивленно расширились.

— Что значит «если окажется правдой»? А если нет? Уж коли мы собираемся возбуждать дело, надо собрать полную информацию. Я знаю, что была составлена запись беседы с администратором отеля. Куда она делась? Почему ничего не сказано об этом майоре, Маматове? Где остальные материалы по командировке Голубева? Где его отчетов конце концов?

Орловский сцепил пальцы рук и придвинулся к Кириллову, навалившись грудью на стол.

— Виктор Иванович, ваши вопросы не лишены здравого смысла, но не надо их задавать мне. Вы не прокурор и не судья. Вы мой заместитель. Инспекции поручено подготовить заключение для возбуждения уголовного дела. Я дал это задание вам и буду спрашивать лично с вас. Извините меня, но в данном случае вы становитесь простым исполнителем.

— Кто поручил подготовить заключение?

— Вам поручил я. Давайте воздержимся от лишних вопросов.

— Да, Петр Сергеевич, правильно. Но я достаточно долго проработал в органах и могу понять, объективно или необъективно ведется дело. Если вы настаиваете, я подготовлю заключение, но при этом выскажу свои соображения руководству министерства.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Я вас понял, Виктор Иванович. Можете идти. Папку оставьте у меня. Я сообщу вам свое решение.

Едва Кириллов вышел, Орловский от злости ударил кулаком по столу. Не ожидал он такой строптивости от всегда исполнительного чинуши. Если Кириллов действительно поднимет шум, Бродов спустит с него, генерала Орловского, семь шкур. «Подставит ведь, Страус проклятый, — подумал Петр Сергеевич. — Черт дернул отдать ему документы. Пень старый…» Он вынул из стола конверт с фотографиями, сунул его в папку. Потом придвинул к себе телефон и полминуты с напряжением смотрел на него, словно ожидая звонка. Наконец снял трубку, набрал номер.

— Александр? Это Орловский. Павел Егорович может меня принять?.. Позвоните мне, пожалуйста, когда он освободится. Мне надо с ним встретиться.

Он решил пойти к Бродову. Лучше самому рассказать о выходке Кириллова, чем ждать, когда это сделают другие.

Бродов был не в духе. Петр Сергеевич почувствовал это сразу, как только переступил порог кабинета. Он передал смысл разговора с Кирилловым и с тревогой ждал решения начальника. Бродов, нахмурившись, смотрел на свои руки. Когда он поднял голову, Орловский, сам того не заметив, вытянулся по стойке «смирно».

— Что же ты своих людей не знаешь, — укоризненно сказал Бродов. — Сам бы написал заключение, раз с подчиненными справиться не можешь.

— Павел Егорович, никак не ожидал от него такого. Исполнительный старик. Я два года с ним работаю — ничего подобного не было. И что на него нашло?

— Переработался, что ли?

Орловский не был уверен, что слово «переработался» относится к его заместителю, но быстро согласился:

— Наверное, вправду переработался. В нашем управлении Кириллов самый старый сотрудник.

— Дебилы, так вашу…

На этот раз Орловский не сомневался, что выражение начальника выпущено в их общий, с Кирилловым, адрес. Однако обиду стерпел.

Бродов лениво выполз из-за стола. Багровая шея толстой складкой нависла над белоснежным воротничком сорочки. Он подошел к замеревшему Орловскому и, поднеся кулак к его подбородку, процедил сквозь зубы:

— Счастье твое, что отменены физические наказания. Отвел бы вас обоих на конюшню и вкатил бы по двадцать горячих.

Он вернулся к столу и нажал на кнопки переговорного устройства.

— Да-да, — на всю комнату прозвучал чей-то голос.

— Бродов говорит.

— Слушаю, Павел Егорович, — произнес тот же голос.

— Ну-ка, ответь мне, почему ты старперов пригреваешь?

— Кого вы имеете в виду?

— Кириллова из инспекции кадров.

— Вы правы. Ему пора в отставку.

— Так действуй, не спи. Работать не могут и молодым расти мешают.

— Понятно, Павел Егорович. Еще указания будут?

— Хватит.

Бродов отключил собеседника и повернулся к Орловскому.

— С Голубевым сам справишься?

— Так точно, Павел Егорович. Сегодня же подготовлю заключение.

— К черту твое заключение. Подготовь приказ об увольнении.

— Уголовное дело возбуждать не будем?

— Тьфу ты, — возмутился Бродов. — Да вы отупели в вашей инспекции. Я же сказал, что не будем. Пусть убирается куда хочет.

— Ясно, Павел Егорович. Разрешите идти?

— Иди.

Орловский направился к двери.

— Постой, Петр Сергеевич, — остановил его Бродов. — Ты бумаги-то эти не потеряй. Отнеси их Воронкову. И пусть он без моего разрешения папку никому не отдает. Она может еще пригодиться.

5

Зеленоглазая красавица в роскошной белой шубе осторожно перешагнула порог коммунальной квартиры, прислушалась. Бесшумно, как воришка, прокравшись по коридору, она вставила длинный ключ в замочную скважину одной из комнат, попыталась повернуть его против часовой стрелки. Замок не поддался. Дверь просто оказалась не заперта.

— Марьюшка, — изумленно выдохнула Людмила Семеновна, седая женщина в застиранном байковом халате и войлочных тапочках. — Доченька. Ой, радость-то какая.

Красавица от досады прикусила губу. Не хотела она встречаться с матерью. Сейчас пойдут бесконечные расспросы, оханья да причитания.

Людмила Семеновна оставила скатерть, которую расстилала на круглом столе, и засеменила к Марине. Она протянула руки, собираясь обнять дочь, но в последний момент остановилась и неуклюже попятилась назад. Чем-то чужим, неласковым повеяло от холодных изумрудных глаз, от прикушенной губы, от белой шубы, пропитанной январским морозом.

— Одна приехала? — только и смогла выдавить Людмила Семеновна.

— Одна.

Марина поставила чемодан, на стол, поверх скатерти, положила большую сумку, скинула шубу.

Мать, не двигаясь, смотрела на дочь. Десяток вопросов разом родился у нее в голове, но больше других беспокоил один, главный.

— Ты с Сережей поссорилась? — Людмила Семеновна закашлялась.

Марина, не отвечая, копалась в сумке. Предчувствуя ответ, Людмила Семеновна спросила:

— Ты к нему больше не поедешь?

Марина оттолкнула сумку, подперла кулачками бока.

— Нет, мама. Я к нему больше не поеду, и он сюда больше не приедет.

Маме стало не по себе от резкого тона дочери.

Много лет прошло с тех пор, как Людмила Семеновна впервые почувствовала отчуждение «милой Марьюшки». Казалось, совсем недавно крохотные белые ручки тянулись к ней из деревянной кроватки и малюсенький ротик, выговаривавший только одно слово — мама, улыбался при ее приближении. Почему теперь этот ротик стал так беспощаден? Сколько упреков вылетело из него в ее адрес? Людмила Семеновна не винила дочку в черствости. Она считала, что никто, кроме нее самой, не виноват в неудачах Марины. Она, только она в ответе за несложившуюся судьбу несчастного ребенка.