Александр Угольков – Заповедник пороков (страница 4)

— А где жильцы дома «Закусонского»? — спросил редактор.

— Нет ничего, — угрюмо ответил поэт. — Я тебе говорил — на еду не надейся.

— Да… с тобой далеко не уедешь. Вода есть?

— Вода есть, но сырая.

— Годится. Водкой продезинфицируем. Давай рюмки, стаканы для воды.

— Я в завязке, — мрачно сказал Николай, доставая из старого, как и вся остальная мебель, буфета одну рюмку и один стакан.

— Это ты прав. Завязка — дело хорошее. Вот завтра утром и завяжешь, а сегодня…

— Нет, Жвакин. Ты пей, а я чай буду.

— А ты пошляк, — разочарованно заметил Жвакин. — Нет большей пошлости, чем заставлять доброго друга спиваться в одиночку. А впрочем, мне больше достанется.

И Жвакин стал пить. Пил он жадно, рюмку за рюмкой, изредка наполняя опустевший стакан водой из-под крана. И всё время не умолкал, рассказывая истории одну за другой — и каждая новая была страннее предыдущей. Иногда он предлагал выпить другу, но неизменно получал отказ.

Булкин завистливо смотрел на товарища и грустно хлебал бледно-жёлтый остывший чай. Ему хотелось выпить, но он держался как мог.

Из историй Жвакина запомнилась одна — о том, как редактор ездил во Владивосток.

— Городишко, я тебе скажу, так себе. Жить там — ни боже мой! Сплошная суета и пробки. Ехал я как-то на автобусе, номер уж и не помню — двадцать третий, что ли? Не помню. Короче, сел я в пустой автобус, а через пару остановок набилось народу — как купюр в кошелёк депутата. И голос механический предательски уведомляет: «Уступайте места беременным, пожилым, инвалидам и пассажирам с детьми». А вокруг меня — и женщин, и детей, но я держусь, место не уступаю. И тут на очередной остановке заходит в автобус слепая одноногая беременная старуха с ребёнком на руках и останавливается возле меня. А голос из репродуктора опять за своё: уступайте и всё такое. Что делать? Я, конечно, притворился спящим, но куда там — люди начали меня будить, толкать, чтоб уступил. Что делать? Уступил. И главное, пихали сильнее всего те, кто сидел рядом, — видимо, сами уступать не хотели. Словом, Владивосток мне совсем не понравился.

«Врёт!» — подумал Булкин, но промолчал.

Наконец бутылка закончилась, и Николай с трудом выпроводил из квартиры абсолютно пьяного Жвакина. Редактор пытался сопротивляться, но безуспешно. Вскоре в квартире стало тихо — о чём так грезил Булкин.

Съев наскоро сделанную глазунью из двух последних яиц, Николай лёг на диван и наконец забылся сном.

Начинало смеркаться, когда Булкина разбудил настойчивый стук в дверь.

— Чёртов Жвакин! Чтоб ты провалился! — выругался поэт и пошёл открывать.

Однако за дверью его ждал сюрприз. Вместо невменяемого Жвакина на пороге стояла не менее невменяемая соседка с верхнего этажа — Лидия Станиславовна, дама позднего бальзаковского возраста. Со Жвакиным её объединяло только алкогольное опьянение. Полупрозрачный халат плохо скрывал обвисшую наготу, на ногах краснели засаленные тапочки. В руках дама держала полупустую бутылку дешёвого коньяка.

— Вы так и будете держать даму на пороге? — заплетающимся языком спросила Лидия Станиславовна.

Положив на одну чашу весов разбирательства с пьяной дамой в квартире, а на другую — разбирательства с ней же на лестничной площадке, где свидетелями безобразной сцены (а в том, что она будет безобразной, поэт уже не сомневался) могли стать посторонние люди или, боже упаси, знакомые, Булкин пустил соседку в прихожую.

— А ты свинья, — сказала Лидия Станиславовна, как только дверь закрылась. — Не помнишь, как вчера заходил ко мне?

Николай помрачнел. Значит, вчера он ещё и к соседке заходил. Ничего хорошего это не предвещало.

— А помнишь, как приставал? Читал свои эти… стишки?

— Лидия Станиславовна…

— Ах, я теперь Лидия Станиславовна? А вчера ты меня называл Лидусей, негодник. Выпьем или как? — после этих слов дама распахнула халат.

Этого бедный поэт вынести не смог. Он силком вытолкнул Лидию Станиславовну за дверь и ушёл на кухню пить чай. Соседка ещё долго стучала, требовала открыть и ругалась такими словами, которые могли бы вогнать в краску и пожилого сантехника. Наконец, разочаровавшись во всех мужчинах, она ушла.

Допив чай, Булкин осторожно подкрался к двери и посмотрел в глазок. Убедившись, что на площадке никого нет, он оделся и вышел из квартиры.

Николай поспешил в магазин. За водкой.

Он решил, что выпьет немного, пару рюмок. Просто чтобы забыть этот странный день. А завтра уйдёт в завязку — и уже точно бросит пить.

Булкин искренне верил в это. Во всяком случае, ему так казалось.

Космонавт № 30

Иван Жвакин ел беляш и запивал нежирным кефиром. Шёл обеденный перерыв, хотя, если говорить откровенно, он и до обеда ничего не делал.

Юля сидела за соседним столом и пила кофе с пирожным безе. Маленькие белые крошки прилипли к уголкам её пухленьких губ, привлекая взгляд Жвакина, мешая сосредоточиться и разжигая нешуточную похоть.

Эти два человека и составляли костяк районной газеты «Быдлянские дни». Жвакин выполнял функции редактора, корреспондента и фотографа. На плечи Юли легли обязанности секретаря и верстальщика. Иногда она писала статьи, но делала это настолько плохо, что даже Жвакин содрогался, читая её опусы.

Близилось 12 апреля, и новый выпуск газеты должен был полностью посвящаться Дню космонавтики. Неделю назад глава района Артюхин Владимир Иванович пригласил Жвакина на разговор. Во время беседы он намекнул, что в статье неплохо бы упомянуть героическое космическое прошлое Быдлянска. Редактор резонно заметил, что у Быдлянска нет никакого «героического», а тем более «космического» прошлого. Но глава настаивал, требуя включить в статью «хоть что-нибудь» — иначе, мол, при вёрстке бюджета осенью статья расходов на газету может резко сократиться.

До 12 апреля оставалось меньше недели. Жвакин несколько дней копался в интернете, но так и не смог связать Быдлянск с покорением космоса. Завтра к полудню свёрстанный макет должен отправиться в типографию, а статья даже не начата.

Дверь кабинета открылась, и в редакцию зашёл местный поэт Николай Булкин. В руках он держал помятый лист.

— Принёс? — нахмурив одну бровь, спросил редактор.

— Да, — безразлично ответил поэт и протянул лист.

Жвакин схватил бумагу и принялся читать. На листе крупным шрифтом красовалось новое стихотворение Булкина, написанное специально ко Дню космонавтики. Вот оно:

Чтоб отлить космический мотор.Мы когда-то даже не мечтали, Что покорим космические дали. Мы расплавим все свои медали,

Водрузим на звёзды триколор.Полетим мы в небо прямо к звёздам, Хоть всё это и совсем непросто. В космос полетим, пока не поздно,

— Что скажешь? — спросил поэт.

— Если честно — дерьмо редкостное, — усмехнулся редактор. — Но для нас сойдёт. «Чайковского» выпьешь?

— Давай.

— Юля, сделай другу «Чайковского».

— Знаете что? — недовольно сказала Юля.

— Что?

— А вот ничего. У меня обед.

— Юля, я не для себя прошу, а для гостя.

Показывая всем видом недовольство, Юля удалилась кипятить чай.

— Почему дерьмо? — спросил Булкин.

— Ты действительно хочешь знать? Я отвечу, сам знаешь, в карман за словом не лезу.

— Отвечай.

— Я-то отвечу, но если обидишься — будешь должен «Литровича Водкина». Всё плохо: рифмы, образы, стиль. Какие медали мы должны расплавить? Какой, к чёрту, космический мотор? А про триколор, водружённый на звёзды, вообще молчу.

Поэт задумался.

— Я старался, — наконец сказал Булкин.

— Не сомневаюсь. И повторю: для «Быдлянских дней» стихи пойдут. Слушай, ты не знаешь, как связать Быдлянск и покорение космоса? Подумай, я уже голову сломал.

Пока Николай думал, Юля вернулась с чашкой горячего чёрного чая.

— Ничего не приходит в голову, — отхлебнув терпкого чая, признался Булкин. — Ну напиши, что наш глава — однофамилец тридцатого космонавта.

— Как однофамилец? — удивился Жвакин.

— Просто. Был такой космонавт Артюхин.

— А ты откуда знаешь?

— В каком-то шоу вопрос услышал: кто тридцатый космонавт СССР? Оказалось, Артюхин. Я ещё удивился — фамилия, как у нашего главы.