Александр Угольков – В рамках недозволенного (страница 7)

Срезаю платок кухонным ножом. Вряд ли его удастся отстирать от крови. Сначала промываю рану водой, потом протираю водкой. Щиплет, но порез обработать надо. Рана открывается и начинает кровить. Черт. Еле-еле забинтовываю кисть. Бинт плохого качества, он расползается на нити, но другого все равно нет. Скорее всего, к обеду повязка ослабнет и придет в негодность. Надеюсь, к тому моменту кровь перестанет идти.

В девять тридцать звоню Федоренко. Прошу о встрече. Он пытается отказаться, но я настаиваю, уверяя, что людей надо успокоить, иначе может начаться паника. В трубке – молчание. Оно длится слишком долго. Наконец Федоренко говорит, что готов встретиться сегодня после обеда. Торжествуя, я кладу трубку.

Однако на кой черт я проснулся так рано? Надо выпить и лечь поспать еще хотя бы часа два.

Я пью кофе в кабинете Федоренко. Он смотрит на меня с недоверием. Впрочем, он на всех смотрит с недоверием. Видимо, эта привычка выработалась за время работы в полиции. А может, во время войны. Когда-то он воевал в Чечне, но говорить об этом не любит.

– Как дела? – спрашиваю, пытаясь завязать разговор.

– Холодно.

– Аномальный холод, – соглашаюсь я. – Сегодня ниже сорока пяти. И потепления не ожидается.

– Крепкая погода, – говорит он, отпивая кофе. – За что тебя вчера приняли? Писать не будешь про ментовской беспредел?

– На меня гопники напали. Твои архаровцы мне жизнь спасли. Знаешь, лучше несколько часов на нарах, чем переломанные кости и смерть на холоде. Так что… Просто маленькие неудобства.

Он улыбается. Я тоже. Начало положено.

– Кто пропал? – спрашиваю я.

Федоренко достает сигареты и закуривает. Он долго, не отрывая взгляда, смотрит мне в глаза. Наконец говорит:

– Зачем тебе? Сенсацию ищешь? У людей горе. Кроме того, детали следствия сообщать не имею права.

Я закусываю губу. Думал, контакт наладил? Пью кофе. «Эгоист». Неплохо для растворимого. Кроме того, его название хорошо раскрывает мой характер.

– Я все равно через час все сам узнаю. И сенсация тут ни при чем, – вру я. – В городе за два дня исчезли два ребёнка. Людей нужно успокоить. Объяснить, что ситуация находится под контролем. Или я ошибаюсь?

– Ублюдок ты, – затушив окурок в пепельнице, сделанной из раковины морского гребешка, говорит Федоренко. Его прямота мне всегда импонировала. Я ехидно улыбаюсь. Не хочу, но ничего не могу с собой поделать.

– Да. Но ты ведь понимаешь, что со СМИ нужно дружить? Мы формируем реальность. И это я без шуток. Какой-нибудь пузырек с сахарной пудрой, которым помашут перед впечатлительными людьми, пара сюжетов в новостях, и вот бравые американские морпехи загорают на солнечной иракской земле. Газета в маленьком городе может показать, что полиция стоит на страже закона или задать неудобные вопросы. Очень неудобные.

– А правоохранительные органы могут посадить в клетку какого-нибудь зарвавшегося редакторишку.

– Могут. А вот краевых друзей зарвавшегося редакторишки, которые поднимут вой о притеснении свободы слова, посадить правоохранительные органы не смогут, – я делаю паузу, чтобы отпить кофе. – Хорошо, что у нас таких проблем нет.

– Согласен.

Этот раунд за мной. Вскоре мы находим взаимопонимание, и Федоренко дает комментарий. Ничего серьезного, просто несколько строк о том, что у полиции все «тип-топ». Если «тип-топ» – это два пропавших ребенка за одну неделю, то я – Мохаммед Али.

Выхожу на улицу и вижу Игорька – моего старого приятеля. Когда-то мы вместе учились на журфаке, но его после первого курса исключили. Потом он попал в армию, а теперь работает в полиции. Игорь переминается с ноги на ногу и нервно курит.

– Привет, Игорь. Как дела?

– А, здорово. Да так, – у Игоря маленький словарный запас. До сих пор не понимаю, как он умудрился поступить на журфак. Впрочем, еще больше удивляет, что он выбрал именно журналистику. Работа со словом – не его конёк.

– А что с делом о детях?

– Бошки нам снесут, если этого Деда Мороза не поймаем, – он бросает окурок в снег.

– Какого Деда Мороза? – внезапно меня охватывает дрожь. Я вспоминаю слова Снегурки.

– Я ничего не говорил.

– Да ладно тебе, Игорь. Ты ведь знаешь, я своих не сдаю. Да и не собираюсь я ситуацию нагнетать. Просто интересно.

– Свидетели нашлись. Говорят, похититель был в костюме Деда Мороза. Урод, больной, – Игорь нервно давит окурок ботинком.

– Ладно. Не болей. Мне пора.

Я иду в центр. Под ногами поскрипывает снег. Нет, Игорь не разведчик. Из него бы осведомитель получился первоклассный. Будь я шпионом, тянул бы из него сведения с той же легкостью, с какой Казанова соблазнял женщин. Впрочем, Игорь глуп и никакой важной информацией не обладает. Так что для меня он бесполезен.

Утром светило солнце, а теперь небо затянули грузные свинцовые тучи. Вечером или ночью пойдет снег. Может, это и хорошо. Может, станет теплее.

И все же что это значит? Детей похитил человек в костюме Деда Мороза. Не связано ли все это со Снегуркой? Зря я ее прогнал. Она что-то говорила про него. Но сделанного не воротишь.

Воображение рисует мне слегка безумную картину, но объясняющую практически все. Живет себе поживает семейка психов. Муж с женой, отец с дочкой, дед с внучкой – неважно. Важно то, что больная фантазия заставляет их верить, будто они – Дед Мороз и Снегурочка. Живет себе такая сказочная парочка и никого не трогает. Но вот у гипотетического папаши окончательно сносит башню, и теперь он уже не безобидный старичок в красной шубе, а чертов Ганнибал Лектер и Зодиак в одном лице. А условная дочка, сохранившая остатки разума, пытается его найти и образумить. В этот момент я ей и попадаюсь.

Хорошая теория. Беда в том, что никак ее не проверишь. Врачи информацию о пациентах никогда не откроют. Или откроют, если денег дать? Нужно попытаться.

Иду в ближайший алкомаркет. Покупаю там бутылку хорошего коньяка и коробку дорогих конфет. Тут продешевить нельзя. Впрочем, если откажут, коньяк не пропадет. Найду применение. Вызываю такси – и в психдиспансер. Только бы не оставили на лечение. Хотя, может, это не так и плохо. Халявная еда, и за квартиру платить не надо.

В психушке тепло и даже уютно. Она недалеко от ТЭС. «Интересно, здесь хорошо кормят?» – думаю я, разглядывая стены, выкрашенные в пастельный оттенок зеленой краски. Размышляю о том, согласился бы я жить в таком заведении, и прихожу к выводу, что нет. Слишком мало свободы, да и пить нельзя. А это никуда не годится.

Я сижу на потертой кушетке и жду главврача. Людмила Павловна должна прийти с минуты на минуту. Но пока ее нет. Рядом стоит черный полиэтиленовый пакет с бутылкой пятизвездочного «Арарата» и коробка конфет «Рафаэлло». Что касается коньяков, то я предпочитаю трехзвездные. Опыт показал, что их реже подделывают. Впрочем, это частное мнение и ничего больше.

Мимо проходит симпатичная медсестра. Провожаю ее взглядом, задерживаясь на попе. Откуда в психушке симпатичные медсестры? Я бы не отказался закинуть ее ножки на плечи.

– Сколько времени? – неожиданно говорю я ей вслед.

Она останавливается и недоуменно смотрит на меня.

– У меня дата на телефоне сбилась, – поясняю я. Конечно, это ложь.

– Тридцать пять минут пятого.

– А вы давно тут работаете? – спрашиваю я просто, чтобы привлечь внимание.

– А вы зачем интересуетесь?

Я смеюсь. Типичный ответ краснозаринца. Еще пять лет назад город был закрытым. Здесь был военный аэродром Тихоокеанского флота. Но теперь его ликвидировали, город открыли, но менталитет у населения остался. Никому не доверяют. И как это вылечить? Лоботомия?

– Вы понравились мне. Вот я и решил завести разговор, – признаюсь я. Честность – лучшая политика, конечно, если нет необходимости врать.

– Так вы ловелас? – улыбается она.

– Нет. Обычный главный редактор собственной газеты, – я отмечаю, что кольца на безымянном пальце нет. Хороший знак.

– И какая же у вас газета?

– «Восточный рубеж». Читали?

– Я не читаю газет.

– Эх, никто не читает газет. Чертов профессор Преображенский, чтоб его Воланд в ад утащил! – наигранно возмущаюсь я, и она хихикает, прикрывая рукой усмешку. Я замечаю на руке татуировку – летучую мышь. «Уж не готка ли она?» – думаю я, разглядывая волосы цвета вороньего крыла, ногти, выкрашенные в черный цвет, кулон в виде пентаграммы на груди. «Скорее, неосатанистка», – делаю вывод и начинаю обдумывать, как выстроить дальнейший разговор, чтобы затащить ее в кровать.

– А как вас зовут?

– А как вас?

– Меня Глебом зовут. Глеб Смирнов. А вас как?

– А я Марья Тихомирова, – отвечает она и улыбается. – Вы знаете, скоро придет Людмила Павловна. Может, обменяемся номерами и созвонимся?

Такой удачи я не ожидал. На ловца и зверь бежит. «Слишком легко», – шептал тот недоверчивый скептик, живущий внутри каждого человека. Но кто я такой, чтобы отказываться от манны небесной, неожиданно свалившейся на мою голову?

Мы обмениваемся номерами, и она уходит по делам, легко и грациозно, словно бабочка. Блядский черный махаон.

Спустя пятнадцать минут появляется Людмила Павловна. Высокая, худосочная и уже увядающая женщина. Она меряет меня презрительным взглядом. Да, разговор не заладился. Ужинать я буду коньяком и «Рафаэлло».

Мы заходим в кабинет, и она с порога заявляет, что давно должна была уйти с работы, но задержалась, и только поэтому вынуждена тратить на меня время.