Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 50)
В кабинет вошел Он:
— Валя, привет! Помешал?
Профессор не любил Его. Прежде всего, Он — математик. Профессор даже не скрывал от себя, что завидует: Он был светилом. С Него сдували пылинки. Впрочем, профессор считал, что Светило довольно-таки темное.
— Приглашаю тебя на банкет по случаю моего гранта. В пятницу. — Тут Он увидел Ее. — Представишь меня своей очаровательной знакомой?
Он, шутя, поправил свои седые волосы. Она кокетливо засмеялась. Профессор посмотрел на Нее, и обмер — все сломалось.
Она больше не спрашивала про Чехова. Не улыбалась на лекциях. А потом — перестала их посещать.
Однажды профессор увидел, как Она садится к Нему в машину.
Месяц профессор страдал. В голове зудел Чехов: «А что ты хотел, Валентин? Ты ведь всю жизнь только книжки и читал. Как тебя назвать? Начитанный, знающий, ну интеллигентный. А Он — талант. Это уж прости, старина, от рождения. Таких один на миллион. Начитанный — это ремесло, любой может. Ее понять нетрудно».
Профессор, может, и был согласен с Чеховым, но слушать его не хотел. Он стал искать спасения у других своих друзей.
И вот теперь профессор шел к Нему на Черную речку. Там наверняка будет и Она. Сегодня, конечно, все решится.
Дойдя до трамвайной остановки, профессор почувствовал себя уставшим.
— Трамвай был бы кстати, — сказал Булгаков.
После колебаний профессор решился.
Вагон был почти пустой. Профессор сел у окна. Рядом с ним пристроился старичок.
— Трамвай все дело испортит, — проскрипел он. — Тут пешком нужно, подумать.
— Федор Михайлович, и без вас тошно, — отмахнулся профессор.
В трамвае было тепло. Профессор потек.
— Любви все возрасты покорны. Да, профессор? — весело сказал кто-то, сев напротив.
Профессор посмотрел на начищенные штиблеты нового собеседника.
— А вы что посоветуете, Александр Сергеевич? — спросил профессор.
— Пушкин ехать на Черную речку отказался. Суеверия, — ответил попутчик.
Профессор удивился и поднял глаза. Напротив сидел все тот же Чехов. Февральское солнце отсвечивало от его пенсне.
— По мне, вы зря себя губите, профессор, — продолжил Антон Павлович. — Вы ведь, в сущности, не такой уж и безнадежный человек. Есть в вас страсти. Ружье вот купили.
Ружье у профессора действительно было. Больше года назад он решил заняться охотой. Дальше покупки оружия дело не пошло.
— Я даже ни разу не выстрелил из него, — вздохнул профессор и покосился на свой пакет.
— Выстрелите. Такие правила.
— Absolutely, — вставил пробиравшийся к выходу Хемингуэй.
Профессор вышел через три остановки. До Его дома было недалеко. Появилась мысль вернуться.
Из окна уходящего трамвая по пояс высунулся Достоевский. Он обхватил себя руками и стал ими трясти.
— Сам ты тварь дрожащая, — огрызнулся профессор.
Профессор поправил пакет и решительно зашагал к Его дому. Он пытался вспомнить, когда был здесь последний раз. Давно. Еще до знакомства с Ней.
— Даже, пожалуй, до Ее рождения, — вставил едкий Чехов.
Вот и парадная, этаж, квартира. Перед дверью профессор замешкался.
— Делай что должно и будь что будет, — сказал из-за его спины Толстой и нажал на кнопку звонка. Профессор вздрогнул от резкого звука. За дверью зашуршали. Лязгнул замок. Теперь пути назад нет. Профессор спохватился и сунул руку в пакет. Дверь распахнулась.
— Валя? Какими судьбами? — удивленно вскинул Он брови.
— Андрей, кто там? — из глубины квартиры раздался женский голос.
Профессор замер — из-за Его плеча выглянула Она:
— Здравствуйте, Валентин Игоревич.
Опомнившись, профессор стал с яростью вырывать что-то из пакета. Шуршала упаковочная бумага. Содержимое цеплялось. «Андрей». «Валентин Игоревич».
Чехов нервно покашливал пролетом ниже. Он и Она переглянулись.
С облегчением профессор извлек огромный букет метровых красных роз. Вялые от мороза лепестки гроздьями падали на клетчатый пол парадной.
— С праздником! — профессор протянул ей голый букет.
Она, робко поглядывая на Него, взяла цветы. Он молчал.
Счастливый профессор выскочил из парадной.
Наталья Проконина
Сайра в масле
«Сегодня или никогда», — написал взъерошенный старичок в рабочей тетради и посмотрел на свое изобретение, которое занимало добрую половину комнаты и было не чем иным, как машиной времени. Звали этого старичка Борис Александрович, а его изобретение — «Алла» — в честь последней влюбленности.
Машина времени была такой же настоящей, как в фильме «Иван Васильевич меняет профессию», и выглядела не менее эффектно. В форме полусферы, опутанная кучей проводов, «Алла» стояла так близко к окну, что плотные шторы никогда не закрывались. Несколько рычагов, сделанных из длинных носиков смесителей, были начищены до блеска и приварены без видимых швов. Вдоль изобретения тянулись извивающиеся шланги, похожие на пылесосные, а по центру располагался так называемый пульт управления со множеством кнопок, словно бы взятый из какой-нибудь радиорубки.
При определенных кнопочных комбинациях «Алла» «оживала»: подмигивала большими и маленькими лампочками, побулькивала разноцветными жидкостями в колбах и выдыхала струйки пара, чем доставляла Борису Александровичу особенное эстетическое удовольствие.
— Пап, мы пришли! — раздался в прихожей голос дочери Тани.
— Пап, ты здесь? — заглянул в комнату сын Игорь.
Отец не отвечал и не хотел размениваться даже на кивок — настолько его увлекла пайка очередной микросхемы.
По профессии Борис Александрович был сантехником, но по призванию — ученым. И чтобы подчеркнуть свой статус, по квартире он ходил в белом халате, надетом поверх серой водолазки с облегающим тонкую шею воротом.
Впрочем, сейчас старичок не походил ни на ученого, ни даже на сантехника — он скорее напоминал маленького беспокойного ежа, унюхавшего грибы, но пока еще не определившего, в какой они стороне. Колючая щетина делала и без того худые щеки еще более впалыми, седые волосы торчали в разные стороны клоками, а покрасневшие глаза намекали, что он работает над своим изобретением несколько часов подряд без отдыха.
За двадцать пять лет жизни «Алла» так ни разу и не доставила своего создателя в нужный год. А мечтал Борис Александрович только о семидесятых — где еда была вкуснее, воздух чище, а жизнь интереснее.
Со времен юности у него сохранились книги, посуда, шахматная доска с фигурами. Но самой большой ценностью считался альбом с этикетками и фантиками от полюбившихся советских продуктов: газировки «Крем-Сода», напитка «Байкал», печений «Лимонное» и «Шахматное», «Пионерских» вафель, плавленого сырка «Орбита», ирисок «Золотой ключик» и конфет «Гулливер». А на особо почетном месте — посреди отдельного листа — красовалась рыжая этикетка из-под сайры в масле — лучшей из рыбных консервов, которую удалось попробовать старичку почти за семьдесят лет жизни.
Еще одним артефактом из семидесятых была фотография, с которой смотрели трое моложавых ребят в расклешенных брюках и рубашках с «огурцами». То был сам Борис Александрович и двое его приятелей — близнецы Леша и Вася Курочкины. Черно-белый снимок в позолоченной рамке стоял по центру стола — как доказательство того, что это время действительно существовало, и напоминание о том, что в него обязательно нужно вернуться.
— Опять ничего не ел, — вздохнула Таня и сняла с плиты сковороду, где шипела вчерашняя картошка. — Пап, иди обедать! — крикнул Игорь.
Не дождавшись ответа, Игорь отправился в комнату и привел отца, слегка надутого на то, что его оторвали от работы. Таня за это время разложила картошку по тарелкам, посыпала ее свежим укропом, выловила из банки три последних огурца и поставила по центру стола сайру в масле.
— Смотри, пап, твоя любимая, — постучала Таня по синей банке консервов, но отец только отвернул нос.
— Его любимая — сайра из семидесятых, — ответил Игорь, на что старичок одобрительно кивнул.
— Пап, а у нас для тебя сюрприз, — сказала Таня и подмигнула брату.
— Слушай, — Игорь заглянул в покрасневшие глаза отца, — сегодня мы с тобой отправимся в семидесятые. По-настоящему! Я пообщался с приятелем с Физтеха и узнал верный способ.
Зрачки Бориса Александровича расширились, и он начал ловить воздух ртом, как ошалевшая рыба на берегу. Одновременно он пытался что-то сказать, но звуки никак не хотели складываться в слова. После третьего микроинсульта, произошедшего аккурат за очередным неудачным запуском машины времени и очередным обесточиванием дома, старичок не мог произнести ни слова. Зато продолжил еще усерднее работать над своим изобретением — «чтоб снова почуять вкус жизни и откушать настоящей еды, пока не помер», — как написал он в рабочей тетради.
— Успокойся, — улыбнулся Игорь и положил руки на плечи отца, — я знаю, что делать.
— Но прежде нужно поесть, — сказала Таня. — Считай это обязательным условием нашего путешествия.