Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 49)

— Это тут она… — Незнакомка не закончила фразу, но дочь старухи поняла ее и так.

— Да, вот тут. Вот с этого стула прыгнула. — Она по ошибке указала не на тот стул, и старуха разгневанно зашипела. — А вот там за крюк в потолке веревку зацепила.

Зять уважительно присвистнул, оценив высоту до потолка и то, сколько усилий старухе пришлось приложить, чтобы до него дотянуться.

— Просто повесилась? — уточнила сероглазая.

Старуха, не выдержав, плюнула тягучей темной слюной ей на голову, но промахнулась и попала на макушку Аркаше. Ойкнув, парень прижал руку к голове и сморщился.

— Голова заболела что-то… — пожаловался он, но на него никто не обратил внимания.

— Не просто, — ответила тем временем дочь старухи. — Тут разгром полный стоял. На плите какое-то варево стояло вонючее…

— Крыса, крыса, кры-ы-ыса! — завизжала баба Настя.

Ее дочь передернула плечами, вспомнив, как выплеснула варево в раковину и обнаружила в мутной бурой жиже наполовину сваренный крысиный трупик. Тошнота подкатила к горлу, но она сдержалась и продолжила:

— А по стенам и полу что-то написано было повсюду. Мелом.

— По-русски написано? — уточнила незнакомка, но сделала это буднично, будто уже знала ответ.

Отец семейства закатил глаза.

— Послушайте, — вмешался он в разговор. — Старуха хотела, чтобы мы всем семейством перебрались к ней жить. Мозги нам выедала ржавой ложкой без наркоза по этому поводу, названивала по три раза в день, житья никому от нее не было…

— Семен! — перебила мужчину жена, но он лишь отмахнулся.

— А потом она поняла, что переезжать к ней никто не намерен, и вздернулась. Беда. Но она была сумасшедшей. И то, что вас теперь всех комплекс вины мучает — это понятно. Но никакой мистики тут нет.

Старуха хохотнула так громко, что едва не пропустила Аркашину фразу:

— А Ольку тоже мой комплекс вины покусал, пап?

— Олька твоя… — Мужчина шумно выдохнул, раздув ноздри. — Еще вопрос, чем вы тут занимались с ней! И на кой черт ты ее сюда приволок!

— Хватит! — вдруг повысила голос сероглазая женщина, но тут же продолжила спокойнее: — Хватит, пожалуйста. Мы с вами уже все обсуждали. Вы боитесь, что она осталась после смерти в этой квартире — и я вам скажу, что это так и есть. Она тут. Больше того! Варево и надписи… Так, конечно, сложно утверждать, но мне кажется, это был ритуал, чтобы остаться в этом жилище навсегда.

— Вну-у-учеки приедут! — провыла бабка, словно соглашаясь. — Внучеки!

На этот раз замолчали все. Никто не слышал ее, но в то же время… в то же время никто не взялся бы утверждать, что никаких звуков не было вовсе. Слабый отзвук, словно эхо, порожденное эхом, порожденным эхом, — едва ли можно было описать точнее.

— А вы… Кхм! — Старухина дочь прочистила горло, чтобы не говорить хриплым фальцетом. — Вы можете что-то с этим поделать?

— Постараюсь.

И родственники, возглавляемые незнакомкой, гурьбой отправились в прихожую. Они долго смотрели, как приведенная ими женщина шуршит какими-то свертками и кульками, рассыпает по углам соль, вынимает из газетных свертков сухие пахучие травы… Старуха тоже наблюдала за приготовлениями, смутно догадываясь, что произойдет дальше. И когда женщина быстро обошла все комнаты, тщательно обсыпав крупной солью подоконники, она ощутила, как в груди у нее забурлила, как кипящее варево с крысой, злоба. Запавшие глазки потемнели еще сильнее, морщины стали глубже и резче. Дергаясь всем несуразным телом, она понеслась по квартире, зашлепала по стенам и потолку ладонями. Потому что вместе со злостью пришел страх.

Незнакомка еще только-только зажгла принесенную с собой траву, а бабку уже замутило. По иссохшей, как древний пергамент, коже побежали волны неприятного жара. Подвывая и хныча, она заметалась черной вихляющей тенью, перескакивая из одного угла в другой. Но нигде не наступало желанного облегчения. С ужасом и ненавистью баба Настя глядела на свечи, расставленные на столах и полках.

Затем стало хуже. По квартире поплыл белый густой дым от тлеющих трав. Терпкий запах стремительно заполнял пространство, и деваться от него было совершенно некуда. Старуха прыгнула на широкий кухонный подоконник и тут же рванулась от него прочь, громко вереща и тряся обожженными ладонями. На соли остались отчетливые отпечатки ладоней.

Она завертелась волчком, разбрызгивая слюну и желчь. И вдруг замерла. Бурлящая ненависть пополам с животным ужасом придали ей сил. Рывок вперед — и зубы старухи почти сомкнулись на ручке газовой плиты. Когтистые пальцы замелькали рядом, стараясь нащупать, отыскать, где можно проникнуть из мира призрачного — в мир реальный.

Рыча и громко поминая «внучеков», мотая отвисшей нижней челюстью, старуха раз за разом обрушивалась на газовую плиту. Запах горящих трав становился невыносимым, она корчилась от боли и жара, но не останавливалась ни на секунду. Наконец, когда исступление и отчаяние достигли пика, ее зубы клацнули, впившись в пластик. Издавая рев, в котором уже не было ничего человеческого, баба Настя принялась дрыгать головой, медленно поворачивая ручку по часовой стрелке.

Еще немного… И еще… И еще!.. Пока не раздалось шипение, едва различимое на фоне голоса беспощадной незнакомки, нараспев читающей какие-то вирши.

К моменту, когда семейство добралось до кухни, в квартире уже тяжело было дышать от дыма. Запах курящихся трав кружил голову, от дыма першило в горле и создавалось чувство, будто нет возможности до конца расправить легкие. Ритуал был долгим, очень долгим, но уже близился к завершению. Семен, обливающийся потом, отошел к окну, намереваясь распахнуть его сразу же, как знахарка закончит. Старуху вид его раскрасневшегося лица развеселил, несмотря даже на то, что баба Настя уже едва осознавала саму себя. А муж ее дочки тем временем с тоской поглядел на бормочущую женщину, на пучки соломы, которые все члены семьи покорно держали в руках. Его взгляд скользнул на подоконник… и краснота тут же покинула потное лицо, сменившись нездоровой бледностью. Взгляд мужчины скользнул дальше, на знахарку, тянущую спичку из коробка, на плиту, на три рукоятки, направленные вверх, и четвертую — чуть наклоненную вправо…

Бабка, без сил лежавшая на холодильнике, захохотала громко и пронзительно. Мысли Семена понеслись вперед с огромной скоростью. И первой из них была самая страшная: он уже не успевал никого предупредить. Затем мужчина отчетливо вспомнил, откуда-то из школьных уроков по ОБЖ, что солома тлеет с температурой, едва ли превышающей триста градусов, чего явно не хватит, чтобы поджечь газ в помещении. А вот вспыхивающая спичка… там уже речь шла о тысячах градусов. Он раскрыл рот, чтобы закричать, но из пересохшего от дыма горла вырвался лишь хриплый свист. И мысли его заметались, слипаясь друг с другом, смешиваясь, пока он отчаянно искал выход из ситуации. Проблеск надежды появился, когда рука сероглазой женщины с зажатой в ней деревянной палочкой уже пошла по дуге вниз. Два звука слились в один — сердитый звон оконного стекла, которое Семен высадил локтем, и едва различимый вкрадчивый шепот серной головки, скользнувшей по коробку.

Взрыва не было — сквозь разбитое стекло проникло достаточно воздуха.

Все обернулось куда хуже. Газ вспыхнул. Мелькнула оранжево-голубая вспышка, показавшаяся всем почти беззвучной. И реальность распалась на осколки, сменяющие друг друга и смешивающиеся, как в ужасном калейдоскопе. Согласный вой пяти погибающих людей. Черный силуэт старухи, наконец видимой для всех. Превращающиеся в невесомый пепел бумажные обои. А в самом конце — только темнота и рев пламени, который с могли заглушить только истерические вопли сирен.

— Внучеки… Вну-у-учеки мои…

Черная тень практически сливалась с черными обгоревшими стенами. Скрипя суставами, виляя всем телом, баба Настя скользила вокруг белесых фигур, похожих на застывшие клубы утреннего тумана.

— Внучеки ко мне приехали… К бабушке любимой… Она обводила выгоревшую кухню взглядом запавших глаз, но не видела ни гари, ни разрушений, ни так и не смытых до конца следов пригоревшего к полу человеческого жира и мяса. Она была счастлива. Вся семья оказалась в сборе.

Александр Васильченко

День святого Валентина

Профессор не торопясь шел по тротуару. Сегодня, конечно, все решится. И сегодня он, конечно, не передумает, как уже не раз бывало. Но и спешить незачем.

Часа пешей прогулки хватит, чтобы все обдумать.

Хотя думать ему, профессору, больше об этом не хотелось. Теперь он был уверен, что именно думание виновато в пресности прожитых 69 лет.

Так бы и умер он спокойно, если бы не появилась Она. Профессор и студентка. Анекдот. Банальщина. Признаться, он, профессор, все же ждал чего-то пооригинальней. На подарки судьбы не жалуются. Тем более когда жизнь идет к финалу.

Профессор летал от счастья. Его лекции стали живыми. Он даже позволял себе посмеиваться над своими единственными друзьями, классиками. Каждая Ее улыбка с первого ряда была для него сокровищем. О большем и мечтать нельзя.

Однако большее случилось.

После лекции Она подошла:

— Валентин Игоревич, а вы любите Чехова?

Чехова профессор любил.

И вот они уже с Ней в его кабинете обсуждают гуманистические идеи в творчестве писателя. Профессора несло. Она кивала. Ловила каждое его слово.