Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 46)

И вот в очередной раз, махнув через забор вместо пробежки, я, грубо говоря, отправился в самоволку (мягко говоря — завтракать к бабушке перед завтраком в училище). Уж не знаю почему, наверное, из-за интенсивного роста моего еще юного организма (хотя, как было отмечено несколькими экспертами, вежливо назвавшими меня «мешок с костями», рост того самого организма не проявлялся ни в сантиметрах, ни в килограммах), но есть я тогда хотел все время, не отведенное для сна. Не думаю, что за прошедшие годы что-то изменилось, но сейчас я все же стараюсь сдерживать свой гастрономический пыл в силу тех обстоятельств, что холестерин есть холестерин, а живот меня не красит. В те же времена о таких глупостях никто не задумывался, особенно бабушка с дедушкой, что жили в деревянном доме с большой треугольной крышей сверху и глубоким прохладным погребом, где хранили соленья, внизу. Они встречали меня исключительно блинами, пирогами, жареной картошкой и надеждой запихнуть в меня все это в больших количествах.

Солнце только встало, в воздухе улавливалась утренняя свежесть густых лесов, что в большом количестве произрастали на Уктусе, на траве еще лежала роса, и я довольно быстрым шагом свернул в переулок за троллейбусной остановкой, предвкушая завтрак. Дед мой был человеком мягким и курил самокрутку, бабушка какой была, такой и осталась — обстоятельной и деловитой. Когда я пришел, она обстоятельно осматривала огород.

— Никита пришел! — всплеснула она руками. Они никогда не знали точно, удастся ли мне осчастливить их своим появлением или нет, потому элемент интриги всегда оставался неотъемлемой частью моей натуры. — Похудел-то как!

Уж не знаю, как я сумел похудеть за два дня, но, видимо, тогда у меня это получалось в два счета.

— Все это из-за радивации, — деловито говорила она, попутно крича деду ставить чайник. — Ох, и не знаю, как это родители тебя отпустили воевать! — ворчала она, жаря желтые, как солнце, и горячие, как сердце пионера, блины.

— Бабушка, — объяснял я ей в который раз, — не воевать, а служить. Да даже просто учиться. Потом буду офицером…

— Ну вот я и говорю — и поедешь воевать.

— Ну с кем? Нам уже и воевать-то не с кем.

— Вот увидишь, будет война.

Она любила делать вид, будто бы знает гораздо больше, чем нам, простым смертным, кажется. Дед только подмигивал, мол, знаем-знаем про ваши связи в высших инстанциях. Дело в том, что вот уже несколько лет бабушка вела активную переписку с Кремлем. Сначала с Горбачевым, а потом и с Ельциным. Но, несмотря на то что она всегда получала конверты с благодарностью в ответ на свои излияния, правительство было виновато во всем, даже в затянувшемся дожде, если такой имелся. На ехидные выдумки соседок, мол, «это секретари пишут» — она возражала: «А это чья подпись тут внизу стоит? Борьки!» Вот и все — разговор короткий. И все они якобы там у нее под каблуком сидят, как и дед Миша, который будто там и родился.

Дед только улыбался своей светлой мягкой улыбкой и любовно смотрел на жену — говорят, в молодости она была очень хороша. Кто ж знает, может, он до сих пор видит ее ясноокой и русоволосой? Такую можно и не слушать, просто смотреть.

— Передай своим родителям, — она подлила варенья в блюдечко, вытерла стол от крошек, достала из холодильника молоко и нарезала колбасу одним движением, — пусть квартиру продадут, деньги в банк положат, а сами сюда жить приходят. Зачем им столько платить?

— Они будут просто в восторге! — Я привык с ней соглашаться, другого пути не было.

— Вот-вот. И до тебя недалеко. Зачем им такая большая квартира в центре? Опять большевики к власти придут — их раскулачат.

— Придут ли? — дед обмакнул блин в земляничное варенье и мечтательно вздохнул.

— Придут, не твое дело, как миленькие придут, ну-ка давай ешь, — это уже мне. — Я сейчас картошечки нажарю с луком.

Распространяя сладковатый запах, на сковородке шипело сливочное масло. Тихое утро сквозь открытые окна деревянного дома проникало сюда птичьими голосами, отдаленным лаем собаки и поскрипыванием калитки в соседнем доме.

— Бабушка, а где ваша соседка — вечно она там на скамейке сидела? — я указал, куда-то в сторону свободной рукой. — Вторую неделю не видно.

— Так ясно где. Инопланетяне ее забрали, — понижая голос, сказала бабушка, и все во мне замерло и немного заныло в боках. — Сейчас многих забирать стали.

— Не слушай ты ее! У! — прикрикнул дед, у него такие высказывания не вызывали оцепенения. — В больнице она.

— В больнице? В какой? — не унималась бабушка.

— Не знаю, откуда я знаю! Мне не докладывают.

— Вот-вот. Я об этом как раз Борису и написала. Мол, стали сейчас они людей воровать. Сначала наши у нас деньги воруют, а потом те за людей взялись. Нехорошо. Ну-ка ешь быстрее, а то к завтраку у себя опоздаешь. — Она немного постояла в нерешительности, вытирая о передник руки, будто решая серьезную проблему, затем вздохнула. — Я пойду мусор вынесу.

— Так я, бабушка, потом сам вынесу.

— Нечего тебе в форме по мусоркам ходить! Я сама тихонечко дойду, — и она вышла.

Скрипнула дверь, и я будто вновь оказался в детстве со всеми этими вечными бабушкиными сказками: про духов, домовых, лесовиков, что ходят тут, как у себя дома. Все же взросление для меня, помимо таких проблем, как служба в армии и повсеместный рост волос на теле, еще и принесло здравый смысл, я теперь, как и все остальные, четко видел грань между реальностью и моей бабушкой. И все же я любил сюда возвращаться, и не только потому, что лишь здесь хоть чуточку наедался.

Когда она вернулась, мы еще поговорили и о погоде, и что к вечеру будет дождь, и что доллар подскочит. Затем я откланялся, сославшись на срочные дела в сити.

— В какой сити? — удивился дед.

— Он шутит. Весь в отца вырос. Все шутит. Ты так дошутишься — попом станешь.

Я торопился, потому не стал выяснять связь между тем, как мои шутки приведут меня к сану, и уже у самой двери бабушка сказала:

— Ой, чуть не забыла. Ну-ка, дед, проводи его до остановки.

— Зачем? — запротестовал я.

— Небезопасно, — отрезала бабушка.

— Да я же как бы и сам — защитник отечества, чего мне бояться?! Хулиганы, бабушка, по утрам спят.

— Я сказала проводит — значит, проводит!

Дед встал:

— Ладно, Никитка, пройдем, покурим с тобой еще по дороге.

— Вот-вот, — бабушка начала убирать со стола. — А то там лев в кустах сидит.

Мы с дедом озабоченно переглянулись. Долго ли мы сможем держать бабушкину фантазию в секрете? Она не выдержит больничного режима, но с каждым годом все дальше уходит от грани реальности, и, если это станет заметно не только нам, придется ее определять… думать об этом не хочется. Сердце даже у меня, человека, по словам моей бывшей девушки, бессердечного, сжалось. Я оглянулся на бабу Веру через плечо, ее беспечные голубые глаза, ситцевый сарафан, платочек. Она махнула рукой на прощание и, кажется, забыла о нашем существовании. Никакого льва, естественно, кроме, пожалуй, толстого соседского кота, да и то даже не рыжего, а серого, и не в кустах, а на дереве, мы не увидели. Следующим утром я что есть силы бежал по этой же дороге в дом к бабушке и думал, что если бы за каким-нибудь кустом притаился тренер сборной по бегу с секундомером в руках, то он обязательно догнал бы меня, пожал мне руку и пригласил бежать за Россию на следующей олимпиаде. Но на этот раз никого в кустах не было. Я аж взмок и напугал кворум куриц на дороге. Вбежал в дом, хлопнув дверью.

— Что случилось? — крикнул дед из комнаты, пахло пирожками, и громко работало радио.

— Никитка прибежал, — ответила бабушка, обнимая меня, — а ты говорил, не придет он сегодня. Будто зря я тесто завела…

Но мне было не до любезностей, так я был ошарашен и позвал деда в кухню. Я положил на стол газету «Вечерний Свердловск» и ткнул пальцем в статью:

— Вот здесь написано! Смотрите. Вчера ночью приехала в местный цирк труппа Запашных, по дороге в город, на шоссе у леса, произошла авария, один грузовик сломался. Находившийся там лев беспрепятственно вышел на свободу и все утро гулял по Уктусу.

— И что? — спросила бабушка, ожидая, что я еще не сказал всю новость.

— Что? Потом льва поймали и отвезли в цирк.

— Ну, слава богу. Пирожки есть с капустой, есть с картошкой и есть сладкие, ты какие…

— Бабушка! — взвыл я, глядя на ошеломленного деда. — Так ты что, вчера действительно видела льва? У нас в переулке, за домом?

— Да, — спокойно и даже немного горделиво ответила она, — видела.

Я растерянно помолчал.

— А почему… почему же ты не сказала…

— Как не сказала? Я вам сразу сказала.

— Но… — я начал приходить в себя, и меня одолел смех, — почему нам? Нужно же было позвонить, ну, я не знаю… в милицию хотя бы!

— Ха, — ответила бабушка, — ты представь себе: я звоню в милицию и говорю: «У нас тут лев в кустах сидит!» Меня же тут же в психушку упекут, что я, не знаю, что ли. Да и мне уже обещали, если еще буду звонить… Что стоишь? Мой руки — и к столу.

Вот такая вот история. Но что-то я заболтался. Как напомнил мне сейчас сын, вечерняя служба у нас в храме начинается через полчаса, и меня уже ждут прихожане.

Валерий Лисицкий

Внучеки

Баба Настя с ненавистью поглядела на девушку и туже затянула узелок платка под подбородком. Провела холодными шершавыми пальцами по губам, причмокнула и прошипела: