Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 45)

Мужчина посмотрел на часы, махнул рукой, видимо опоздал куда-то. Встал со стула и начал ходить перед Тимофеичем туда-сюда. Тот выпучил глаза. Мужчина снял пальто. В строгом черном костюме он выглядел еще более официально.

— У нас уговор — раньше срока не трогать. У Жизни времени не так много. Но мы все время стоим рядом, за спиной. Помогаем иногда Жизни, чтобы вы, грешные, раньше времени не соскользнули с программы. Вот вспоминай, были у тебя случаи в жизни, когда ты чуть не погиб? — мужчина говорил громко, почти в самое ухо Тимофеичу.

— Так это… было… как же. Я вот маленький чуть не утонул в проруби. Меня младший брат вытащил, а я в два раза тяжелее его был. — Тимофеич немного протрезвел, сразу потянулся за бутылкой. Налил в рюмку водки, сдерживая дрожь в руке, от этого получился мелкий дребезжащий звон стекла. — Как он меня вытянул, непонятно.

— Что тут непонятно. Мы ему и помогли. Ну и Ангелы, конечно! Время твое еще не пришло. Жизнь впереди.

— А еще я в аварию попал. Машину так перекорежило, один металлолом остался. А на мне — ни царапины! Водитель другой машины погиб на месте.

— Ну что, понятно теперь? Специально рассчитывали, чтоб тебя не придавило. Авария — для того парня как раз. Срок его вышел. Понял?

Тимофеич медленно понимающе кивал головой. Задумался. Мужчина накинул пальто на плечи, а Тимофеичу показалось, что это черный плащ развевается у него за спиной.

— Но с теми, кто смерть зовет, у нас строго. — Мужчина прошелся по комнате. — Вы на особом учете. Не цените жизнь, не дорожите ею!

— Гы-гыы, — по-дурацки гикнул Тимофеич, переходя с баса на фальцет, — меня без очереди теперь заберете?

— Чтобы по собственному желанию уйти и греха на душу не взять? Ишь ты! Это заслужить надо! Что ты в жизни такого сделал, чтобы время смерти себе выбирать? Кто достоин этого, может себе лишние десятилетия попросить! И жить без проблем! А ты что скажешь в свою пользу?

— Я все скажу. Я работал честно, для родины старался, детей поднял, дерево, знаешь ли, посадил, и не одно. Жену любил. Аннушку. И она меня любила. Какая женщина была!

Тимофеич поднялся с трудом из-за стола. Шатаясь, добрел до шифоньера, достал портрет. Вот она, Аннушка моя. Гляди! Красавица!

Он положил портрет на стол перед мужчиной. Доплыл до серванта, принес еще бутылку водки и рюмку. Налил в обе рюмки. Кое-как втиснулся на свой стул.

— Не откажите, давайте помянем рабу божию Аннушку. Царство ей небесное. — Слеза навернулась на глаза Тимофеичу. Он выпил, занюхал рукавом, зашмыгал носом. — Я ведь перестал замечать ее красоту. Я вообще перестал ее замечать, гулял, скотина. Она все мне прощала. Все… Когда я увлекся одной… была там из другой бригады, все судачили, она, конечно, все знала. Молчала. Я хотел ей все сказать, уйти, но она переводила разговор на другую тему.

Тимофеич вспомнил, как он наконец осмелился в глаза посмотреть, как сделал тот последний вдох, перед правдой, а жена, как знала, начала разговор о другом. Она всегда так делала, ускользала. Вдруг уезжала к матери с ночевкой, или брала путевку и уезжала с детьми, а вернувшись, ни слова не говорила. Так и не решился он тогда все рассказать, не решился уйти. Не из-за детей. Из чувства вины? Из-за того, что другая, молодая, не прошла с ним те годы, которые никогда не повторятся. Из страха, что молодая бросит? Он не знал ответа.

— Аннушка моя. — Тимофеич гладил портрет. Слезы капали на стекло. Мужчина слушал. Водку выпил. От второй жестом отказался. Тимофеич утер слезы кулаком. Налил и выпил.

Мужчина посмотрел на часы.

— Ладно. Я не исповедь твою слушать пришел. Что с женой случилось?

— Скоротечный рак, саркома. Сгорела за месяц.

Тимофеич посмотрел на мужчину. В его темных глазах вместо зрачков плясали язычки пламени свечей. В полумраке это выглядело зловеще.

— А как звать тебя? — запоздал с вопросом Тимофеич.

— Петр.

«Апостол Петр, — ахнул про себя Тимофеич, — вот уважили». Посмотрел на мужчину, извиняясь всем своим помятым видом.

— Я думал: Смерть в образе старухи с косой придет. А ты вон какой представительный.

— Лично я пришел бы в образе десантника с калашниковым, да не велено тебя пугать. Пришел узнать, можешь ли ты, дед, за свои слова отвечать, или околесицу несешь спьяну.

— Кто пьяный? Я все проконтро… конрто… это… короче… отвечаю… Не нужны мне десятилетия… К Аннушке…

— Для тебя, дед, условие теперь будет.

— Какое условие? — Тимофеич решил держаться до конца.

— Сегодня какое число? Двадцатое февраля. Дам тебе сроку четыре месяца. За это время должен все свои дела привести в порядок. Повидаться с родными. Вспомнить всю свою жизнь. Самому себе признайся, что хорошего сделал, что плохого. Не обязательно итоги подводить после смерти. Подведи сейчас.

От количества спиртного или от того, что Смерть его не забирает прямо сейчас, Тимофеич расслабился. Хотел даже пошутить: «Подождите, я запис-сываю». Но язык не слушался, а мужчина продолжал:

— Если найдешь, что исправить, будешь жить и исправлять. Не найдешь — заберем. Запомни — четыре месяца. А сейчас закрой глаза! Вспомни детство, мать, отца, братьев и сестер, жену, детей, внуков, собери всех мысленно за одним столом.

— Эт-то можно… — с легким вздохом улыбнулся Тимофеич и мгновенно заснул.

Мужчина оглядел комнату, потушил свечи и вышел тихо, плотно прикрыв за собой дверь. На крыльце он остановился, натянул вязаную черную шапку, выкурил сигарету. Он все время щурился, у него были линзы, от них глазам холодно на морозе. Он бросил окурок на снег, посмотрел на часы, усмехнулся сам себе, вышел через калитку и исчез в темноте деревенской улицы.

Наутро Тимофеич проснулся, оглядел комнату. Потянулся за бутылкой — только пустые. В голове колоколом отдавался каждый шорох, в животе резало. Нужно опохмелиться. Но спиртного в доме больше не было. Он удивился, увидев себя на стуле в выходном костюме. Кто-то свечи поставил. Он ничего не помнил. Поставил телефон на зарядку. Умылся, побрился, нашел в холодильнике остатки еды. Мутило. Выпил горячего чая. Немного полегчало. Позвонил дочери, сыну: «Все нормально со мной. Позже созвонимся». Головная боль так давила, что Тимофеичу поневоле пришлось вывести себя из дома в магазин. Вышел, с трудом открыв дверь. Снега намело.

Хоть сегодня он угодил в солнечное утро. Чистое голубое небо, которое бывает в Сибири в ясный солнечный день. Белый снег блестит и поскрипывает под ногами, хочется вдохнуть полной грудью, чтобы холодящий вдох дошел до самого пупка. И так продышаться, пока легкие не замерзнут, и потом опять в тепло. Эх, красота. Тимофеич улыбнулся в первый раз за долгое время. Задержал вдох. Аннушка любила зиму, и мороз, и лыжню, и чистый снег во дворе. Ну что же, жизнь продолжается! Эх, хорошо!

Когда Тимофеич увидел на снегу окурок, его как ударило. Он все вспомнил, правда очень расплывчато и туманно. Как он звал смерть, как она пришла в образе какого-то мужика, как он орал на него. Как он представил, что вся семья собралась за большим столом. Четыре месяца, чтобы… Это он запомнил хорошо. То ли привиделось, то ли правда кто заходил. Тимофеич решил пока никому про встречу не рассказывать. Скажут, рехнулся.

Он на удивление быстро вышел из запоя. Что я, алкаш какой? Скоро собрал детей и внуков вместе.

Обсудили, как ему лучше жить дальше. Тимофеич навел порядок в доме, в хозяйстве, переписал дом и участок на сына, чтобы тот занялся продажей. Потом ему купят квартиру поближе к детям. А сам пока поедет к брату на Дальний Восток, потом погостит у сестры на Урале.

Вернувшись от родственников, Тимофеич месяц пожил у дочери, еще месяц — у сына, радуясь внукам.

Все это время он мысленно составлял отчет о своей жизни. Что хорошего. Что плохого. О чем жалеет, чего в жизни недоделал? Хорошую жизнь они прожили с женой. Встретились в молодости. Он пришел устраиваться на завод. Она принимала документы. Как-то все само собой получилось. Увидели потом друг друга в кинотеатре, обратно он пошел ее провожать, а через четыре месяца поженились. Не было особенных страстей, вроде бы он ее ждал, а она его.

Он все успел. И с друзьями на охоту, и на рыбалку, и в баню. Ну, гулял, правда, не без этого. Вечно пропадал в гараже. Там опять друзья. Аннушка дома по хозяйству, детей растила. По службе он тоже все успел, дорос до начальника цеха. Зарабатывал неплохо. С детьми мало занимался, но они любили его, ценили редкие дни, когда он бывал дома, а не бросал их, уезжая с друзьями на все выходные.

Июньским вечером они с сыном вспоминали мать, детство.

— А что, сынок, хорошую жизнь мы с матерью прожили. Об одном жалею, что мало ей времени уделял. Она прекрасным человеком была. Мудрая женщина, красивая. Так мне повезло. Я матери все обещал на курорт вместе. Так и не поехали никуда. Без меня не хотела.

Вечером, укладываясь спать, Тимофеич смотрел на портрет, который возил с собой. «Прости, Аннушка, не дал я тебе, сколько заслуживаешь. Прости, родная. Буду жить дальше с мыслями о тебе».

Ночью он умер во сне, ровно через четыре месяца после того, как позвал Смерть.

Елена Темнова

Лев в кустах

Это случилось к концу первого курса, когда я все-таки свыкся с мыслью, что некоторым людям все же больше нравится, когда я отдаю им честь, чем когда этого не делаю. Я вдруг осознал, что моя юношеская уверенность в глупости взрослых постепенно проходит, и людям молодым, таким, каким сейчас стал мой сын, стоит поразмыслить насчет мудрости, переходящей от поколения к поколению. А произошло это весной, и если вы уж так хотите знать точно — в мае (это для тех, кто решит проверить некоторые факты). Наше артиллерийское училище, куда меня, по словам мамы, «с трудом затолкнули», было невероятно престижным, для меня же весь его престиж сводился к местонахождению на окраине города — в одной остановке от дома бабушки.