Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 30)
Так близко был момент, когда его еще можно было спасти. Но паника, паника сожрала драгоценные секунды. Он эпилептик! Он отравился! Тогда я тоже отравилась! Аааа, какой ужасный хрип! Телефон, где телефон? Алена бежит в прихожую, вытряхивает сумочку — а в комнате наступает ужасная тишина.
Нет. Так не бывает.
Она медленно возвращается. Шаг. Еще шаг. Вот стол.
Поднимает руку. Смотрит на нее, как на чужую вещь. Механически берет этой рукой бокал. Вещь ей послушна. Подносит бокал ко рту. Глоток. Глоток.
Надо, наверное, убрать со стола.
Алена начинает убирать. Носит салаты в холодильник. Нехорошо, чтобы пропадала еда.
Потом берет тарелки, уносит, моет, вытирает жестким кухонным полотенцем.
Антон все сидел на диване.
А ведь за дверью, наверное, уже стоят его родственники! Что я им скажу? Опять нужно глоток, но ее бокал пуст, и она хватает Антонов. Или полиция. Ведь есть еще полиция. «Так почему вы, девушка, убили директора школы?»
Бокал выскользнул из руки — диван поймал его. Хорошо, не разбился… Так… На чем я остановилась? Бокалы — тоже помыть, протереть стол. Убрать свою чайную чашку. А его пусть стоит, он же чай еще не допил.
Незаметно Алена впала в подобие транса. В безвременье угодила, в зазор между этим днем и следующим. Пока она была тут, не вышла за дверь, для всего мира он оставался как бы живым. А стоит уйти — сорвутся, помчатся страшные неотвратимые события. Так надо длить этот зазор, остаться в нем: она искала и находила все новые и новые дела.
Пол в квартире был деревянный, крашеный. Алена, задрав юбку, ползала по нему на коленях, с тряпкой. Рукава шелковой блузки закатала до локтей, чтоб ловчее было полоскать тряпку в ведре. Снять бы эту блузку вообще! Она покосилась на Антона. Нет, неудобно.
Половицы мокро блестели.
Может, постирать что-нибудь? Или рубашки ему погладить…
Работая, Алена все время говорила с Антоном.
Она говорила, что, будь он жив, — они поженились бы и стали жить вместе. Говорила, что всегда ждала именно такого человека. И какое счастье, что наконец дождалась. А то многим не везет, и они до самой смерти так никого и не могут встретить. Ей так утешительно рядом с ним, так спокойно!
Наверное, тут и сошла бы она с ума. Но заиграла, запела мелодия из кармана сидящего, ухнуло сердце. Алена бросилась вон.
На работу назавтра она не вышла. И никто почему-то с работы не позвонил. Потом поняла: да, воскресенье… Вчерашний вечер не то чтобы вспоминался — он весь был тут, прямо здесь, с ней, в бабушкиной квартире, и, кроме этого вечера, ничего больше не было. Она бродила бесцельно, переставляла ноги, боялась остановиться, все шла и шла по кругу: кухня, спальня, ванная, коридор.
Сквозь бедную бабушкину обстановку проступала Антонова. Алена обходила по дуге пышный накрытый стол с бутылкой вина посередине, преодолевала беседу, приближаясь к своему роковому запрыгиванию на диван, а после оказывалась рядом со смертью, которая почему-то совпадала с холодным блеском зеркальной кафельной ванной комнаты. Выбиралась оттуда, но выходила опять к началу вечера, а путь был только один — мимо дивана, где так и сидел Антон с широко раскрытыми глазами, и вновь смерть встречала ее гладким кафелем. Опять и опять, третий раз, пятый — разговор, диван, кафельная зеркальная смерть… Алена знала, что самое главное — обойти диван, но это никак, никак не удавалось, он все оказывался поперек дороги, рос и ширился, давил, угрожал.
Наконец после неизвестно какого круга она поняла, почему смерть — это ванная; и одновременно осознала единственную возможность спастись.
Повернула оба крана. В ванну обрушился шум мощной струи.
Принесла из кухни несколько ножей, все, которые были. Стала расстегивать пуговицы. Вода сверкала электрическими огоньками. Страшный вечер притих и раскачивался тихонько, готовясь исчезнуть. И тут распахнулась дверь.
— Аллочка! Как дела у вас? Как здоровье? А у меня — новое стихотворение! Хочу отдать в газету. Это такой фельетон — вот послушайте. Ну, вроде басни, когда будто бы про зверей, а на самом деле про людей…
И Матильда завела тем неестественным тоном, какой бывает у людей, когда они плохо читают стихи:
— Матильда Карповна… — попыталась остановить ее Алена.
— Алла, это срочно! — строго сказала Матильда. — Стихотворение надо подготовить к печати! Я надеюсь, вы мне поможете расставить запятые, вы же учитель! Давайте сюда, сюда, вот так, садитесь и застегните вашу блузку — как это вы так ходите? Я вам сама прочту, а вы вот следите по бумажке, чтобы запятые и тире совпадали с моей личной авторской интонацией.
И она начала снова:
Вид у Матильды был самый решительный. Глядя в лицо соседки, Алена поняла, что та не отступится от своего, а будет читать и читать, пока не дочитает до конца. Хоть что случись, хоть гори дом. Умрет, а дочитает. Она так и видела это: пламя вокруг, дым пожирает воздух, с треском вспыхнул стол и вот уже занялся диван — да, диван сгорит теперь, это ясно! — а Матильда стоит, как ни в чем не бывало, и читает, читает дребезжащим своим голоском. Под глазами мешки, щечки трясутся. А платье в цветах, как у девушки.
И не отпустит ее теперь безжалостная Матильда, добыча одиночества и графомании.
Никуда не отпустит.
Ни за что.
Виктория Топоногова
Белая дверь
— Что? Кого привезете? А почему ко мне? Вы совсем там сбрендили, что ли, какая внучка?! — Леда чуть не выронила свою любимую чашку — белую, в мелких голубых незабудках.
Она прошлась по кухне, взъерошила ежик волос на затылке, накрутила на палец угол расстегнутой рубашки.
— Да нет же, нет, как вы себе это представляете? Это же невозможно!
Мир рушился на глазах. Мать из Леды получилась, прямо сказать, никакая, с этим она давно смирилась, поэтому о себе как о бабушке не думала ни разу. Даже в страшном сне не могла такого представить. Она вовсе не была похожа на мифологическую красавицу Леду. Белобрысая, стриженная почти под ноль, в широковатом для нее джинсовом полукомбинезоне и просторной клетчатой рубахе поверх полосатой майки, она напоминала скорее странного мальчика-подростка, угловатого и нескладного, чем «бабу-ягодку-опять». Тем более чью-то бабушку.
Леда посмотрела в окно. Вдоль палисада ковыляла соседка — вот это нормальная баба: в меру болтливая, в меру хозяйственная и вполне себе бабушка. Ох уж эти соседи…
Да, соседи иногда перемывали Леде кости, но многого рассказать не могли. Хотя того, что они знали, уже хватало для разговоров полушепотом, с ужасом в глазах. Во-первых, она точно тронутая: занимается тем, что раскрашивает — как вы думаете, что? — двери. Да, да, вы не ослышались, двери. Притаскивает их с каких-то помоек, а то и сама сколачивает из досок, прямо в натуральную величину, почти метр на два. Вот зачем, скажите? Нормальные люди так не делают. И вообще, тут точно что-то нечисто. Ведь на этих раскрашенных дверях много не заработаешь, вот и спрашивается — на что живет? До пенсии еще далеко, на инвалидку не похожа. Ой, странно все это. И почему этот дом в наследство ей достался от совершенно чужого человека, тоже непонятно. Может, она ведьма какая, кровью младенцев питается?
Лев приехал как всегда вовремя, Леда еще издали услышала шум его мотоцикла и пошла открывать дверь. Приближалось осеннее солнцестояние, скоро ночь начнет брать верх над днем.
Они поднялись в мастерскую.
— Что у нас сегодня с Пустошью? Ты туда заходила? — Лев привычным жестом нацепил пояс, на котором с двух сторон было пристегнуто по широкому ножу.
— Нет. Не пускает.
— Странно. Вроде раньше такого не было.
— Не было, — согласилась Леда. — А теперь есть. Может, у тебя получится?
— Посмотрим, — сказал он и положил руку на белую с полированными металлическими вставками поверхность двери.
Но дверь не открылась.
— Вот и у меня так, — сказала Леда.
Лев попробовал еще раз. Безрезультатно.
— Не пускает, — вздохнула Леда. — Давай Радугу навестим.
— Как хочешь.
Эта дверь была нежного оливкового цвета, деревянная, кое-где поеденная жучком. По шершавой доске медленно ползла божья коровка.
Дверь была теплая, словно нагретая солнцем. Лев слегка толкнул ее, и она поддалась, бесшумно отворилась в яркий сияющий мир.
Леда, как всегда, осталась на пороге. Кто-то должен был следить, чтобы Странник сумел вернуться домой.