Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 29)
— За что мне такое счастье? — прошелестела она. Трофим Ильич взял Фросю за руку и положил свой лоб в ее теплую ладонь. Он не заметил, как ладонь становилась прохладней и прохладней, потому что ему казалось, что это просто он сам остывает.
Когда Трофим Ильич наконец понял, что его Фросенька умерла, он уткнулся в ее плечо и заскрипел — заплакать он не смог. А затем вдруг захрипел и засипел, как после продолжительной ангины: — Фросяааа. Я не смогу без тебя…
Трофим Ильич услышал свой голос и испугался. Он прикрыл рот дрожащей рукой и дернулся, как от удара током.
Он помотал головой и снова захрипел:
— Неужели только так? Я бы мог молчать еще целую вечность, лишь бы ты была рядом. И я буду молчать, потому что теперь мне говорить точно смысла никакого нет…
Михаил завел машину. На заднем сиденье в переноске тихо сидела Фима и деловито вылизывала передние лапы.
— Саша, я хочу тебе кое-что сказать, — в горле у Михаила пересохло от волнения.
— Что? — Саша испуганно глянула на него и прижала ладонь к груди, унимая дрожь. Неужели бросит? И ведь будет прав.
— Я люблю тебя. И всегда буду любить, потому что выбираю любой исход истории рядом с тобой, чем без тебя.
Саша выдохнула. Может быть, все и получится. Может быть, именно у нее получится справиться если не с умением печь блины с припеком, то хотя бы с чем-то иным, более неподвластным.
— И я вот что еще хотел показать, — и Михаил достал из нагрудного кармана черно-белую фотографию и передал Саше.
Саша взглянула на фотографию и задохнулась, набрала воздуха и заплакала, обернулась и, не утирая слезы, сквозь это марево посмотрела на заднее сиденье.
Михаил взял из рук Саши фото и еще раз взглянул на него и со щемящим восторгом улыбнулся: на нем молодые Трофим Ильич и Ефросинья Павловна сидели на лавочке у крыльца своего дома, а между ними — серая кошка с тощим хвостом и огромными глазами.
Наталья Бакирова
Ангел
— Я хотел бы, — сказал Антон Семенович после ее открытого урока, — поговорить с вами. Вы не против разговора за ужином?
От директора вкусно пахло кофе и табаком.
Он был высокий, толстый, с большим носом. Поверх рубашек носил трикотажные жилеты: то черный, то серый в клеточку. Даже, помнит Алена, ярко-красный однажды надевал. Так и виделось, что жилеты эти вяжет ему мать-старушка. Зимними, к примеру, вечерами. Торшер горит, бросив на пол круглый половик света, горит его двойник в глянцевом черном окне — мать-старушка сгорбилась в стареньком кресле со спицами и клубком. Сам же Антон Семенович — за столом, в круглых очках. Читает книгу. Ах, конечно, французскую! Он преподавал французский язык. Алена слышала, дети зовут его за глаза: Антуан.
А как он вышел на сцену, когда в актовом зале шел концерт ко Дню учителя! Свободный, спокойный. Алене показалось даже, что были на Антоне домашние тапочки — настолько просто и уместно он смотрелся у микрофона. Стоял, сунув руки в карманы, и пел. Слов песни она не понимала. Но явно обещали они защиту, конец всем тревогам. Покой. Ей никогда не хватало покоя. И надежности. Хотелось, чтобы в жизни был кто-то большой, сильный.
Должно быть, отсутствие в Алениной жизни «большого» бросалось в глаза окружающим. Во всяком случае, соседка Матильда Карповна очень ее за это жалела:
— Ничего, Аллочка, все у вас будет хорошо! Уж вы на меня положитесь, я, как ангел, все замечают… Жизнь могу спасти, устроить жизнь могу. Вот увидите, и замуж вас выдам! Да как же вас не выдать-то, такую красоточку?
«Красоточкой» Алена вряд ли могла считаться: что уж там было в ней? Очки в черной оправе да длинные, как у русалки, волосы. Для школы она их убирала в узел, а дома заплетала в тощую косицу.
— Натуральный блонд! — восхищалась Матильда. — Ну прямо как у Верочки… В точности!
Верочка — это Аленина бабушка. И квартира, и, увы, дружба Матильды Карповны перешли к Алене от нее. Матильда наведывалась каждый день — иногда с пирожками, иногда со стихами, и похоже было на то, что бабушка в свои восемьдесят шесть умерла для того лишь, чтоб не видеть больше своей дружелюбной соседки.
— читала Матильда.
— Ну как вам, Аллочка? Вашим мнением, как литератора, я особенно дорожу.
Алена насильственно улыбалась и мычала невнятное.
Однако в последнее время беспомощные ретроспективы семидесятилетней Матильды стали волновать: ведь и пустые фразы иногда попадают в самое нежное, незащищенное место. Ты позови — я прилечу.
Антон позвал на ужин, и, собираясь, Алена все бормотала: «Я прилечу… я прилечу…»
Первым делом, конечно, — под душ. В квартире с облезающими обоями и шкафом, который помнил царя, ванная комната была самым красивым местом. Сколько Алена денег бухнула, чтобы все вышло, как надо: и кафель, и зеркало над раковиной — и, главное, саму ванну с неотмываемыми желтыми потеками надо было выбросить, поменять… Мочалка, мыло, ай, да что ж ты скользкое-то такое… Пена шампуня, мокрые следы на плитке пола. Полотенце, бодрый гул фена. Карандаш для глаз в дрожащей руке. Пудреница, плойка, расческа. Никаких сегодня узлов, пусть видит, какие у меня локоны. Натуральный блонд! Платье. Боже, на нем пятно! Другое платье! В нем нельзя, живот выступает. Может, юбку и жакет? Но в этом я в школу хожу… Тогда блузка! Вот, блузка шелковая, двенадцать пуговичек, длинные рукава.
Запах нагретой утюгом ткани — и наконец она убегает, оставив на столе россыпь косметики, на кровати — пару платьев, пару оказавшихся со стрелкой колготок. Мобильник тоже остался — забытым на тумбочке.
Увидев такую Алену на пороге своей квартиры, Антон Семенович тяжело вздохнул.
— Алла Артуровна, как же вы еще молоды! — У него чуть не вырвалось «к сожалению».
В комнате к дивану был придвинут обеденный стол: салаты с помидорными розами, многослойные бутерброды на блюде. Острый блеск вилок и ножей, глянцевая белизна тарелок. Со стены, от ходиков, мягкое «тик-так».
«Все это уже чересчур, — думала Алена, робко проходя, и присаживаясь на стул напротив дивана, и оглядываясь в поисках старушки матери. — Он еще и готовить умеет… С меня, ей-богу, хватило б и пения…» А про торшер угадала! Действительно стоял, стоял возле дивана — простой, строгий, с абажуром цвета топленого молока.
Увидев на столе бутылку белого вина, Алена покраснела. Потом взгляд ее замер: приборов было три. Все-таки, значит, мать?
— Будет еще Татьяна Аркадьевна, — объяснил Антон Семенович. — В следующем году у вас обеих пятые классы, и у меня к вам есть разговор. Заговор! — тут директор радостно засмеялся.
Прохладное вино пахло как виноградный сок. После одного бокала ходики стали тикать прямо в висках. «Какой нежный у вас получился вот этот салат, что в нем такое? Да, еще ложечку можно, да, спасибо…»
Татьяна Аркадьевна так и не пришла, но ничему это не послужило — меньше всего их приватный ужин походил на свидание. Такой домашний в школе, Антуан ухитрился создать теперь безукоризненно официальную обстановку, так что Алене стало наконец казаться — они находятся на совещании, где почему-то еще и кормят.
Антуан говорил только о деле.
«Вот, — говорил он, — русский язык. Не знать его — неестественно для русского человека, как неестественно для здорового младенца не научиться в конце концов ходить». «Тик-так, тик-так!» — соглашались часы, и Алена тоже соглашалась, кивала с набитым ртом. «Почему же мы сплошь неграмотны? Почему точная, ясная речь — достояние избранных? А ведь это самое главное в жизни: уметь понять и быть понятым. Скажите мне, что я прав!» — «Тик-так!» — «Почему же, — я вас, Алена, спрашиваю: почему русский — у многих поколений школьников — самый нелюбимый предмет? Почему урок превратился в зубрежку правил орфографии-пунктуации, а не стал захватывающим изучением сложнейшей системы?»
Алена опять кивала: все верно, он, урок, превратился и не стал…
«Так-так, тик-так, тик-так».
— Теперь вы понимаете, зачем я вас пригласил? Вы хороший учитель. Может быть, еще вина? — потянувшись, он взял бутылку. — Урок, который я видел, был увлекательным. Но, увлекая детей играми, соревнованиями, вы невольно признаете: русский язык сам по себе настолько зануден, что его преподавание требует внешних эффектов. Вы меняете форму — а надо менять суть! Вот я и хотел бы направить вас и Татьяну Аркадьевну — что, интересно, ей помешало прийти сегодня? — на учебу. В Институте развития образования появилась новая программа… Возможно, это то, что нам нужно.
На этом подошли они к чаю.
Антон Семенович, высказав все, что хотел, теперь не спеша разбирался со сложным бутербродом. Скоро пора будет уходить.
…С людьми, робкими в общении, изредка случаются приступы внезапной дерзости. Вот нашло оно — и ты делаешь такое, чего и представить себе не мог. Так и Алена — р-раз! — и лежит на диване, голова на коленях у Антона, глаза зажмурены. Сердце стучит: тик-так, тик-так, тик-так! Господи, что я творю! Что он мне скажет! Что он сделает!
Жизнь директора была устроена таким образом, что прелестные головки учительниц у него на коленях не оказывались никогда. Антон Семенович машинально укусил бутерброд, но простая технология проглатывания пищи оказалась вдруг для него непосильно трудной. Фрагмент бутерброда прочно перекрыл Антону Семеновичу глотку. Он закашлялся, захрипел и умер.