Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 28)

— Не важно, кто сказал, хоть бы и Элка. Но ты общался с ней, с этой… сам знаешь, с кем… два месяца назад, скажешь, не так? — И бабушка вспорола рыбе брюхо и достала внутренности.

Сашка поморщилась, но от приоткрытой в кухню двери не отошла. Подслушивать она не любила, но отойти от двери не могла, словно Сашку приклеили к ней.

— Мила тогда просто попросила подсобить ей и довезти тележку с песком…

Бабушка развернулась и подошла к деду, уперев руки в крутые бока под темным сарафаном:

— Мила-а-а-а-а? — пропела она. — Ты в своем уме, старый хлыщ? Она тридцать лет назад проходу тебе на давала, меня со свету чуть не сжила, я еле-еле ее отвадила — сам знаешь, какими средствами. И вот она — снова здрасте — Мила?

Бабушка вернулась к тазу и достала следующую рыбину.

— С той поры я не разговаривал с ней, — упрямо повторил дед.

— Уж лучше бы ты онемел совсем, как эта рыба, чем разговаривал с ней, — и бабушка вонзила нож рыбе между жабр.

Дед вдруг побледнел и захрипел, засипел, обхватив горло руками.

Бабушка испуганно закричала и бросилась к нему:

— Что? Что? Троша, что с тобой?

Но дед не мог ответить на этот вопрос. И ни на какой вопрос он не мог ответить. Это был последний день, когда Саша слышала голос деда. И последний день, когда в их доме появилась свежая рыба.

— Бабушка прокляла деда. Он онемел, как она ему и велела. И молчал потом всю свою жизнь — до самой смерти. И я не понимаю, что это была за жизнь. И у бабушки тоже. Она очень переживала. Она пыталась снять проклятье, а когда сама не смогла, возила его к какой-то колдунье, но и та ничего не сумела сделать. И по больницам повозила изрядно — все врачи разводили руками, говорили, что на физиологическом уровне все в порядке.

Саша сидела за кухонным столом и теребила скатерть, а Михаил таращил на нее глаза и не понимал, как ему все это воспринимать. И хотелось отмахнуться, но он уже знал, что отмахнуться не получится и в реальность происходящего ему придется поверить.

— Судачили еще все, что дед уйдет от бабушки, ждали этого, чуть ли не ставки делали, но он не ушел. И если ты спросишь меня почему, — и Саша подняла голову и посмотрела Михаилу прямо в глаза, — почему он не ушел. Я не отвечу тебе. Я не знаю почему. И я не могу дать тебе гарантий, что однажды не прокляну тебя в порыве. И если это случится, я никогда не смогу это исправить.

Михаил молчал. В голове гудело, и ему очень хотелось выпить. В этот момент в дверь тихонько поскребли. Саша встрепенулась и хотела было подняться, но Михаил встал, положил ей руку на плечо — сидеть! — и пошел сам открыть дверь. Вернулся обратно он в сопровождении серой кошки: — К нам гости, — улыбнулся Михаил. Ему вдруг получшело. И стало полегче дышать.

— Давай бахнем самогона уже. И вот этой нальем. Молока.

Саша виновато посмотрела на Михаила, улыбнулась, встала со стула, обняла его крепко-крепко и поцеловала в чуть колючую щеку:

— Давай.

— Кстати, все хотел спросить: это чья вообще кошка? — Я не знаю, Миш. Наверное, ничья, потому что она никуда не уходит, целыми днями около дома крутится…

— Тогда помимо молока и закуси ей дадим, — и Михаил наклонился и легонько потрепал кошку по серому загривку.

Разомлев от самогона, Саша уснула, положив голову прямо на стол. Михаил взял ее на руки и отнес в спальню, уложил на скрипнувшую продавленную неширокую кровать, накрытую плюшевым зеленым пледом, и направился к входной двери: где-то в машине лежала его заначка — пачка сигарет. Он давно не курил, но сейчас ему очень надо было закурить и подумать. Он не успел дойти до двери, потому что в прихожей с высокой полки на него рухнула небольшая, но довольно увесистая коробка, чуть не шибанув его по голове.

— Твою ж мать, — тихо ругнулся Михаил и посмотрел наверх: на полке сидела кошка, свесив тощий хвост и уставившись на Михаила внимательным взглядом огромных желтых глаз.

— О'кей, — зачем-то сказал Михаил кошке и потащил коробку в кухню.

В коробке лежали записки. Много-много разномастных, разновеликих бумажек, исписанных широким почерком.

«Купи молока, я хочу блинов». «Я пойду в лес за грибами завтра утром, приготовь сапоги».

Трофим Ильич разговаривал с Ефросиньей Павловной.

Михаил покопался в записках еще, не испытывая при этом никакого смущения за то, что читает чужие разговоры, что влезает в чужую жизнь.

Одна из записок оказалась больше других. Письмо? «Я не уйду. И даже не пытайся от меня отделаться, старая ты дура. Я всю жизнь был с тобой и буду до самой смерти. Все не важно. Ты ни в чем не виновата. Я сам выбрал тебя, и я знал, на что иду. Я любил тебя и всегда буду тебя любить».

Михаил потер лицо сухими ладонями. Лицо горело, а сердце стучало бешено и надрывно. Даже вот так — просто любить? Неужели это возможно? Михаил аккуратно сложил письмо и хотел было закрыть коробку, но зачем-то полез рукой на самое дно и выудил черно-белую фотографию. Михаил вгляделся в нее и сильно и резко мотнул головой, пытаясь унять накатившую муть. Вот теперь точно надо пойти покурить. Он убрал фотографию в нагрудный карман клетчатой рубашки, в которую успел переодеться где-то между первой и третьей стопками самогона, и, закрыв коробку, положил ее обратно на полку, откуда немедленно спрыгнула кошка, чтобы сопроводить Михаила до машины и затем сесть рядом с ним на лавочку у крыльца.

Михаил закурил, жадно втянул в себя дым, шумно выдохнул и повернулся к кошке:

— Тебе не предлагаю. Хотя…

Кошка фыркнула, дав понять, что курить-то уж она точно не будет.

Утром на этой самой лавочке Саша с Михаилом обнаружили рукав от рубашки Михаила. Саша брезгливо, двумя пальцами, подняла его, чтобы посмотреть поближе: на ткани алели два смазанных отпечатка губной помады. Михаил стукнул себя по лбу ладонью:

— Сашуль, я…

— Вот же сучка, — прорычала Саша и быстро пошла к калитке.

— Саша, ты куда? — кинулся за ней Михаил.

— Да тут недалеко, — ответила Саша.

Они молча прошли почти до самого конца улицы, когда Саша свернула к бурому покосившемуся дому, на окнах которого белели новые наличники — словно на бомжа надели дорогущие очки.

— Эй, ржавчина, выходи! — залихватски крикнула Саша и повернулась к Михаилу:

— Ты умеешь свистеть?

Михаил усмехнулся и подмигнул Саше, а затем вставил в рот два пальца и свистнул так громко, что птицы, сидевшие на линии передач, вихрем поднялись и сиганули в разные стороны.

Старуха со ржавыми волосами показалась откуда-то из-за дома и, переваливаясь, подошла к калитке: — Чо те, ведьмино отродье? — гаркнула старуха. Сашка, уперев руки в бока, по-пацански переставляя ноги, расслабленно чуть приволакивая их, сделала несколько шагов по направлению к старухе: — Ты когда нас оставишь в покое и сдохнешь наконец?

— Не дождешься, сука, — плюнула старуха.

— Нет, это ты, кажется, чего-то не поняла, — сказала Саша более тихим и спокойным голосом, и от этого тона у Михаила похолодело в животе, и он в восхищении и изумлении уставился на Сашку. Он никогда не видел ее такой.

— Ты слишком долго пакостила, ржавчина, но теперь ты ничего не сможешь сделать, — продолжила Саша. — Потому что, если хоть что-то еще посмеешь сотворить, я тебя прокляну. Ты знаешь, да?

Старуха побледнела и сжала руками колья забора так, что побелели костяшки пальцев:

— Ничего ты мне не сделаешь, кишка тонка!

— Ты хочешь проверить? — помахивая рукавом от рубашки, спросила Саша. — Давай попробуем.

— Пошла ты… — прошипела старуха.

Саша подошла к калитке, посмотрела старухе в глаза, повесила на забор рукав рубашки:

— Засунь себе это в зад, — и спокойно пошагала прочь.

— Миш, пошли, — и Саша взяла Михаила за руку и нежно погладила ему ладонь.

— Надо будет заказать на ее адрес упаковку крема от геморроя, — ухмыльнувшись, сказала Саша.

— А-а-а-а… Ты… Это серьезно? Он ей понадобится? — Кто знает… Кто знает… — ответила Саша и загадочно улыбнулась.

— Кошачья переноска у меня, давай уже лови ее, — крикнул Михаил.

Они с Сашей собирали вещи и относили в машину. Пора ехать домой. К ним домой.

— Я не могу нигде ее найти, — жалобно сообщила Саша.

— Кыс-кыс-кыс, — покыскал Михаил и заглянул за дом. Фима сидела у самой дальней яблони.

Михаил медленно пошел к Фиме, чтобы не спугнуть ее, но кошка и не думала никуда убегать. Когда Михаил приблизился, кошка начала быстро-быстро копать землю передними лапками.

— Что тут у нас? — спросила Саша, подкравшись сзади и пряча за спиной переноску.

— Вот, — ответил Михаил. — Копает.

Лопата оказалась очень тупой, и копать оказалось непросто, и Михаилу пришлось то и дело утирать пот со лба, но находка, очевидно, стоила того. Михаил извлек из-под земли небольшой сундук, отбил хлипкий замок ударом той же лопаты, и на свет божий Саша с детским «аааах!» извлекла желтолистую тетрадь и смоляно-черный круглобокий котелок. Наследство. Да, ее, Сашино, наследство. Какое есть.

…Фрося умирала. Трофим Ильич ничего не мог с этим поделать. Он подошел к кровати и поднес ей в чайной ложечке теплый чай с лимоном и гречишным медом.

Фрося осторожно сухими губами дотронулась до ложечки.