Александр Цветков – Развёртка (страница 8)

Ветер в камнях имеет свой звук — низкий, почти органный. Мелкая осыпь под ногами — другой, сухой, как шёпот. Где-то далеко — то ли эхо, то ли что-то ещё.

Я остановился на секунду, поднял кулак. Колонна встала.

Тишина.

Потом снова — ветер. Только ветер.

Серёга подошёл вплотную, наклонился к уху:

— Что?

— Ничего, — сказал я тихо. — Показалось.

— Хорошо, — сказал он так же тихо. — Потому что если бы не показалось, я бы расстроился.

Мы пошли дальше.

Но ощущение не ушло.

Оно, наоборот, стало плотнее. Место замечало нас. Привыкало. Примерялось.

Мы заняли позицию.

Скала прикрывала справа. Впереди — просматриваемый кусок долины и сам объект. Слева — узкая полоса камня для отхода, если сильно повезёт.

Отсюда станция выглядела так, будто кто-то попытался встроить завод прямо в горло древней твари. Низкие бетонные корпуса, техокна, вентиляционные шахты, трубы, кабельные трассы, тусклые огни. По территории шло движение: машины подъезжали и уходили, люди таскали ящики, перекатывали тележки, перегружали что-то у боковых ворот. На верхнем ярусе время от времени проходила белёсая рябь — слишком слабая для прожекторов и слишком неправильная для нормальной электрики.

Я переключил прибор в тепловизионный режим.

И сразу пожалел.

Нет, там не было ничего конкретного. Никаких чудовищ. Никаких аномалий в явном виде. Просто тепловая картина объекта не совпадала с тем, что я видел глазами. Там, где должны были быть холодные бетонные стены, шло ровное тепло. Не жар, не пожар, не аварийный перегрев. Спокойное тепло живого существа. Плохая техника ломается хаотично; эта будто выполняла чужой порядок.

Я перешёл обратно в обычный режим.

Здание не дышало. Здание было просто зданием.

Но ощущение осталось.

— Что там? — спросил Серёга.

— Потом расскажу.

— Это значит «ничего хорошего»?

— Это значит «не хочу тебя расстраивать до начала смены».

Серёга помолчал.

— Знаешь, мне кажется, нас сюда послали не потому, что мы самые подготовленные. А потому что мы самые новые. И если что-то пойдёт не так, никто особо не расстроится.

— Это паранойя.

— Это армейская логистика.

Но хуже всего была не станция.

Хуже всего было пространство вокруг неё.

Звук там вёл себя неправильно. Лязгал металл, кто-то орал, работали моторы, двигались люди — а над объектом всё равно висела глухая плёнка. Место не впускало обычный шум целиком: часть оставляло внутри, пережёвывало, держало. Иногда до нас долетало эхо шагов, хотя шагать там в этот момент было некому. Один раз мне показалось, что на крыше мелькнула фигура, но ПНВ показал пустоту. Не «никого» — именно пустоту. Тёмную, ровную, как вырезанную.

Я поймал себя на том, что уже несколько минут дышу слишком тихо. Как в детстве, когда заходишь в чужую тёмную комнату и не хочешь, чтобы тебя заметили. Только здесь заметить могло что угодно.

— Красиво живут, — пробормотал Серёга.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже. Но я, в отличие от тебя, не инженер. Мне можно просто интуитивно бояться.

Я не ответил.

Потому что он был прав.

Я тоже уже не думал как инженер. Я уже прислушивался к месту.

И это мне не нравилось ещё больше.

Потом появились конторские.

Шли грамотно. Без лишней героики, без суеты. Так заходят люди, которые заранее знают, что внутри им очень не понравится — и всё равно идут. Человек пятнадцать. Обмундирование нестандартное, тяжёлое, с непривычными элементами брони, странными блоками на спинах.

Несколько человек несли такие ручные гранатомёты, что я невольно присвистнул.

— Это они на кого, мать их, собрались охотиться? — прошептал Серёга. — На чёрта в бронежилете?

— Может, на самого себя. Только выросшего.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

— Слушай, — сказал Серёга, глядя на их снаряжение. — А мы вот думали, что взяли много. Вон те взяли больше.

— И это должно нас успокоить?

— Нет. Это должно нас насторожить. Если люди, которые знают, куда идут, берут столько — значит, нам с нашим запасом будет весело.

— Или быстро.

— Желательно не в том порядке, в каком ты это сказал.

Они выставились у входа быстро. Сняли нескольких охранников — чисто, почти без звука. Основная группа ушла внутрь.

И стало тихо.

Тихо настолько, что я услышал, как где-то выше по склону сыплется мелкий камень.

Этот звук здесь был как выстрел.

Я не пошевелился. Серёга тоже. Мы оба смотрели на склон — долго, внимательно, пока не убедились, что там ничего. Просто камень. Просто осыпь.

Просто горы, которые всегда немного шевелятся ночью.

Минут пятнадцать ничего не происходило.

Серёга тихо сказал:

— Знаешь, что хуже стрельбы?

— Тишина перед ней.

— Именно. Потому что стрельба — это уже понятно. А тишина — это ещё нет.

Потом внутри станции что-то загудело.

Сначала низко, почти на границе слуха, будто глубоко под бетоном запустили тяжёлую машину и она только набирала обороты. Потом звук начал расти, ползти вверх, входить в зубы, в виски, в позвоночник. Уши не болели. Болела голова — изнутри, там, где нет костей, которые могли бы держать.

— Что это? — тихо спросил Серёга.