Александр Цветков – Развёртка (страница 7)

Собак на территорию больше не пускали. Они упирались всеми четырьмя лапами, скулили и рвались обратно. Птиц над станцией почти не стало. Не потому, что их распугали, — просто не было. Воздух над объектом будто выжгло до самой высоты.

Потом нашли мёртвых.

Местные гражданские. Несколько человек. Всех нашли в одном месте — не просто убитых, а аккуратно сложенных после чего-то непонятного и очень делового. Повреждения на телах были такие, что медики сначала решили: либо редкая химия, либо сильный термический эффект. Но химии не нашли. Обычного огня — тоже. С ожогами это сочеталось плохо. Ещё хуже было другое: у двоих кожа на руках и лице выглядела так, словно её обварили изнутри.

Фотографии на экране мелькнули быстро.

Но хватило.

Зал молчал.

Потом кто-то выдохнул:

— Да ну нахуй...

Никто его не одёрнул.

Командир выключил проектор на пару секунд — дал залу проглотить это молча. Потом экран снова засветился. Планы объекта, спутниковые снимки, маршруты.

— На станции постоянное движение. Противник таскает технику, ящики, что-то роет, что-то протягивает. Чёткого понимания нет. ФСБ запросили общее прикрытие. Формулировка официальная — дать им возможность не отвлекаться на мелочи.

— На мелочи, — пробурчал кто-то сзади. — Люблю, когда нас так ласково называют.

Зал коротко хмыкнул.

Командир сделал вид, что не услышал.

Роли распределили быстро. Нам с Серёгой досталась точка ближе всех к объекту — как технической связке и внешнему усилению. Конторским нужен был кто-то, кто понимает железо, кабели, внутреннюю начинку станции и всё, что там может начать вести себя не по-человечески.

Серёга наклонился ко мне:

— Ну всё. Дожили. Значит, если там шайтан-машина, лезть к ней будем мы.

— Ты хотел романтики.

— Я хотел чай. Чай и койку. А не вот это всё.

С другого края кто-то буркнул:

— Да ладно вам. Вон простые десантники дворец Амина брали, а потом все лавры опять Альфе достались. Историческая традиция. Мы сделаем грязную работу, а кто-нибудь в штатском потом расскажет, как они всё грамотно организовали.

— Ты, главное, живым останься, историк. А то тебя потом даже в примечания не вставят.

Смех был короткий, злой, правильный. Такой, каким в армии смеются не потому, что весело, а потому что иначе совсем уж мрачно.

Командир дослушал это с каменным лицом и сказал:

— Насмеялись? Отлично. Теперь слушаем внимательно. Если там действительно происходит то, что мне тут по бумаге называют «нестандартной активностью», то я очень не хочу потом собирать вас по склону в мешки. Поэтому запоминаем: самодеятельности не будет. Умников не будет. Попыток лично разобраться с тайнами мироздания — тоже не будет. Работаете по задаче. Всё непонятное сначала докладываете, потом уже пугаетесь.

— А если сначала напугаемся? — спросил кто-то.

— Тогда делайте это тихо.

К ночи мы уже были в броне.

Двигались на БТР без фар, на ЭОПах. Машина шла медленно, тяжело, по камню и разбитой горной дороге. В этом глухом ночном движении было что-то древнее и правильное: не колонна идёт, а земля сама тащит тебя туда, куда надо.

За бронёй — темнота.

Не городская, не деревенская. Настоящая горная ночь. Сначала кажется просто тёмной. Потом понимаешь: нет. Она не тёмная — она живая. Смотрит со склонов, дышит холодом из распадков, держит звук и иногда возвращает его так близко, будто кто-то прошептал прямо в ухо.

Серёга сидел рядом, прижавшись к металлу. Молчал. Только пальцы чуть двигались — привычный жест, как у человека, который мысленно перебирает всё снаряжение ещё раз.

А у меня в голове всё не складывалось.

Слишком много переменных. Слишком мало логики.

— Ты сейчас снова думаешь лицом, — сказал Серёга.

— Чего?

— У тебя есть такая рожа. Когда ты не просто думаешь, а уже споришь с мирозданием.

— И кто побеждает?

— Пока счёт не в твою пользу.

БТР качнуло на камне — разговор сам собой закончился.

Через пару минут Серёга снова заговорил. Тише.

— Слушай.

— Ну.

— У тебя бывает такое чувство, когда ещё ничего не произошло, а ты уже знаешь, что сейчас начнётся какая-то дрянь?

— Бывает.

— Вот у меня сейчас оно.

Я промолчал.

Потому что у меня было то же самое.

Это был даже не страх, во всяком случае не тот, что бывает перед боем. Простой и понятный страх работает честно: вот опасность, вот ты, вот дистанция между вами. А здесь было другое. Опасность уже сидела где-то внутри и только выбирала, какой формой себя показать.

— Я, если что, не трус, — сказал Серёга, глядя в темноту.

— Знаю.

— Но вот эта херня мне не нравится.

— Мне тоже.

— Прям очень.

— Угу.

— Отлично. Значит, умираем в полном взаимопонимании.

Я усмехнулся, но как-то криво.

Потому что шутка была хорошая. И слишком своевременная.

Высадились далеко от станции. Дальше шли ногами.

И вот тут началось то, что я потом долго не мог объяснить словами.

Это было не похоже ни на обычную опасность, ни на страх. Что-то другое.

В приборе ночного видения мир стал зелёным и чётким: камни, кустарник, срезы склонов, сухие русла. Всё на месте, всё понятно, всё поддаётся логике. Но между картинкой и реальностью стояла тонкая плёнка. Шаг — и через секунду мозг догоняет, что ты уже прошёл это место. Звук — и только потом понимаешь, что услышал его позже, чем он случился.

Горы не отвечают. Они только слушают.

Мы двигались в тишине. Шаги по камню — тихие, мягкие, выверенные. Дыхание — ровное, через нос. Оружие — в руках, не на ремне. Мир сузился до коридора между тем, где мы были, и тем, куда шли. Всё остальное — небо, холод, далёкие огни в долине — существовало где-то за пределами этого коридора, как декорация, которую никто не убрал.

Я слушал.