Александр Цветков – Развёртка (страница 6)

Со склада я забрал кое-что ещё.

Прибор ночного видения — не стандартный армейский, а тот, который прапорщик держал в отдельном ящике и выдавал только тем, кому доверял. Трофейный, с тепловизионным каналом. В нём темнота не просто становилась зелёной — она становилась читаемой. Живое светилось. Холодное молчало. Разницу между человеком, машиной и камнем можно было поймать с двухсот метров.

— Зачем тебе это? — спросил Серёга, глядя на прибор.

— Не знаю, — сказал я. — Но если там что-то такое, что нормальным взглядом не видно, — хочу хотя бы попробовать увидеть в другом диапазоне.

Серёга помолчал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — раньше я думал, что ты параноик. Теперь думаю, что ты просто опережаешь события.

— Это одно и то же.

— Только одно из них полезно для здоровья.

Помимо этого — усиленные наколенники, потому что горы колени не прощают. Дополнительный аккумулятор для рации. И маленький инженерный набор — не весь, только то, что влезло в боковой карман: мультитул, детектор напряжения, моток тонкого провода, пара зажимов.

Серёга посмотрел на провод с таким выражением, будто хочет спросить, но не уверен, что хочет знать ответ.

— Провод зачем?

— Если там что-то электрическое и непонятное — хочу иметь возможность прозвонить.

— А если там что-то живое и непонятное?

Я подумал секунду.

— Тогда провод тоже может пригодиться. Как растяжка.

— Ты романтик, Северцев. Это всегда подкупало.

На выходе со склада нас тормознул один из старших бойцов — тот самый, с тяжёлым лицом человека, который слишком много видел и никому не советовал повторять.

Он скользнул взглядом по нашей броне, по гранатам у Серёги, по моему ПНВ и сказал:

— Правильно грузитесь.

— Так заметно? — спросил Серёга.

— Да. Те, кто идут на обычную работу, так не готовятся. А вы уже поняли, что это не обычная.

Он помолчал секунду.

— Если внутри начнётся херня — не лезьте вперёд без команды. Геройство в тесных бетонных кишках — самая тупая форма самоубийства.

— А умная? — спросил Серёга.

— Умной не бывает, — ответил боец. — Бывает только быстрая и долгая.

И ушёл.

Я посмотрел ему вслед.

— Люблю таких, — сказал Серёга. — Говорят мало, зато сразу хочется жить аккуратнее.

— Это потому, что они обычно правы.

К брифингу мы выходили последними. Тяжёлые, нагруженные, готовые ко всему, что можно придумать, и ещё к паре вещей, которые придумать сложно.

Когда мы шли на брифинг, я снова увидел одного из конторских.

Он стоял у стены общего корпуса и разговаривал с замкомом.

Вернее, говорил в основном он один. Замкомроты слушал. Страннее всего были не слова — обычные, короткие, без повышенного тона — и не почти отсутствующая жестикуляция, а лицо замкома. Он кивал, уточнял, пытался вставлять что-то в ответ, но по нему было видно: понимания в этой беседе ровно столько же, сколько у человека, которому инженер объясняет реактор через мясорубку. Лицо держал — как положено нормальному офицеру перед подчинёнными. Но в глазах сидело раздражение пополам с тревогой.

А конторский был спокоен.

Не демонстративно и не театрально — по-настоящему. Как врач, который уже видел внутренности хуже, чем у вас в животе, и потому не суетится.

Он заметил, что я смотрю, и перевёл на меня взгляд.

Ненадолго. На секунду.

Хватило.

Будто тебя не рассматривают, а сразу помещают в какую-то внутреннюю таблицу. Рост, вес, реакция, степень наглости, пригодность, вероятность выживания. Всё это без единой лишней эмоции.

— Чего замер? — буркнул Серёга рядом. — Жених невесту увидел?

— Не нравится он мне.

— Это нормально. Они для этого и сделаны.

— Для чего?

— Чтобы нормальным людям рядом с ними было не по себе.

В общем зале командир уже ждал.

Помещение было обычное: столы вдоль стен, грубые стулья, карта района, старый проектор. На экране — фотография горного объекта. Электростанция стояла в узком распадке, прижатая к камню, как чужой металлический организм. Бетон, технические галереи, служебные дороги, кабельные линии, въездной коридор, подпорные конструкции. Даже по снимку было видно: место неприятное. Из тех, где сама география работает против человека.

Зал быстро затих.

Командир начал без раскачки.

За последний месяц в районе станции шла непонятная движуха. Сначала местные решили, что духи подтягивают что-то серьёзное: техника, машины, ночные рейсы, непонятные грузы. Потом подключилась разведка. И вот там начались вопросы, на которые никто не любил отвечать вслух.

На объекте засветились люди из ФСБ.

Не по легенде, не под видом энергетиков — именно засветились, будто намеренно. Несколько машин, короткая работа на местности, потом исчезли. Быстро и чисто. Так чисто, что это смутило даже наших разведчиков.

А смутить опытного разведчика — задача сама по себе нетривиальная.

— То есть даже те, кто обычно замечает всё, нихрена не поняли? — тихо пробормотал кто-то сзади.

— Именно, — сухо сказал командир, даже не оборачиваясь. — И если вам от этого спокойнее — у меня для вас плохие новости.

По залу прошло короткое движение. Не шум, а именно нерв.

Дальше пошло то, что в нормальной бумаге называют осторожно, а в курилке — коротко и матом.

Командир, конечно, использовал слово «аномалии». Произнёс его с таким видом, будто ему самому после брифинга хотелось вымыть рот мылом.

Сначала начала дурить электроника. Потом — системы автоматического наведения турелей и ракетных модулей. Пару раз связь падала сразу на нескольких каналах. Один раз локатор на десять секунд нарисовал такую кашу, будто половина перевала решила взлететь. Наблюдательные посты докладывали о свечении за перевалом — не ярком, не постоянном. Такое бывает, когда в глубине горы кто-то временами открывает дверь в очень неправильный свет.

— Уже отлично, — тихо сказал Серёга. — Мне пока всё нравится.

— Помолчи, — ответил я.

Потом посыпались мелочи. Те самые, от которых нормальный человек тревожится сильнее, чем от большого взрыва. На станции часы в разных помещениях начали расходиться между собой: сначала на секунды, потом на минуты. Камеры наружного наблюдения писали пустой коридор, по которому в этот же момент шли люди. Один техник клялся, что трижды подряд открывал одну и ту же дверь и трижды попадал в разные помещения. Его сперва списали на усталость, но записи доступа на замке подтвердили: три открытия одной двери с интервалом в шесть секунд — и три разных сектора объекта.

— Блядь, — негромко сказал кто-то справа. — Вот это уже совсем не по технике.

— А по чему? — так же тихо спросил другой.

— По херне какой-то, — честно ответили ему.

Командир продолжал, будто не слышал.