Александр Цветков – Развёртка (страница 9)

— Не знаю.

— Это плохой ответ.

— Я знаю.

Над станцией появилось свечение.

Свет был не прожекторный и не электрический в обычном смысле. Он сочился из самой конструкции — из швов, из техокон, из вентиляции, из кабельных каналов. Здание изнутри начинало плавиться в собственном свете. На клеммах, на открытых металлических узлах пошли дуговые разряды — синие, белые, слишком яркие. Озон чувствовался даже с нашей позиции. По бетону прыгали тени.

И на секунду мне показалось, что станция шевельнулась.

Станция не вздрогнула от взрыва и не осела. Она именно шевельнулась — как живая мышца под кожей.

Я переключил прибор в тепловизионный режим.

Здание горело.

Не снаружи. Изнутри. Равномерно, по всему объёму — как будто внутри него что-то проснулось и теперь разогревалось. Тепловая картина была такой, какой не бывает у зданий. Такой бывает у живых существ.

Я переключился обратно.

— Серёга, — сказал я тихо.

— Вижу.

— Нет, ты не видишь то, что вижу я.

— Тогда не говори. Мне сейчас важнее психологическое равновесие, чем информация.

Потом хлопок.

Короткий. Резкий. Как будто внутри станции лопнул воздух.

Пауза.

Снова гул. Снова вспышка. Снова хлопок.

— Что за хрень... — начал кто-то в эфире и оборвал фразу на полуслове.

А потом внутри началась стрельба.

Сразу дикая. Не перестрелка — именно стрельба. Так стреляют, когда люди уже не работают, а пытаются выжить. Из технических окон и вентиляционных шахт вырвался огонь. Где-то внутри громыхнули подствольники. Потом — нечто тяжелее. Один раз рвануло так, что станция будто попыталась сложиться внутрь себя, как консервная банка под сапогом.

Рация взорвалась голосами.

Не докладами — криками. ФСБ орали о помощи. Коротко, рвано, через треск помех, перебивая друг друга. Там уже не было ни спокойствия, ни загадочности, ни этой их проклятой уверенности. Только голый, почти животный приказ: помогите. Любой ценой.

— Ну, — сказал Серёга, поднимая оружие. — Хорошо, что взяли много патронов.

— Ты не знаешь, на кого идёшь.

— Знаю одно: патронов много не бывает. Это единственная истина, которую я усвоил за пять лет службы.

Команда на движение прозвучала сразу.

Мы с Серёгой были ближе всех к боковому сектору и пошли первыми.

Из станции повалили люди — духи, конторские, какие-то тени, в которых уже не сразу можно было различить, кто свой, кто чужой. Машины рвались с мест. Кто-то палил в темноту. Кто-то горел. Справа, у грузовой площадки, рванула техника — вверх взметнуло куски железа, пламя и чёрную пыль. Всё это вместе выглядело как кадр из очень плохого кино, где у режиссёра кончился бюджет на здравый смысл, но ещё оставался порох.

Нет.

Это было хуже кино.

В кино всегда чувствуешь рамку кадра. Даже если на экране мясо, огонь и кишки — ты всё равно где-то внутри понимаешь, что за пределами кадра есть тишина, режиссёр, осветитель, нормальный мир. А здесь рамки не было. Всё было настоящее. И именно поэтому мозг сначала отказывался в это верить, а потом уже не успевал отказываться.

Я успел заметить, как один из конторских, весь в огне, вывалился из бокового выхода и рухнул на колени. Двое духов тащили что-то длинное из грузовика возле ворот. Мы открыли огонь сразу.

Автомат в такие секунды перестаёт быть оружием. Он становится продолжением рефлекса.

Духи попадали быстро. Серёга ушёл левее, к бетонному выступу у входа, работая коротко и зло. Я рванул к машине, рядом с которой билось пламя. Внутри — двое конторских. Один ещё двигался.

Под ногой попался огнетушитель. Тяжёлый, холодный, родной. Я сорвал чеку и дал по машине белой струёй — пламя захлебнулось, зашипело, отступило.

— Тащи! — крикнул Серёга.

Я дёрнул дверь — и в этот момент Серёга уже ушёл дальше, к самому входу, туда, где дым выбивало из ворот рваными чёрными толчками.

Потом в рации хрипло, с надрывом, прозвучал его голос:

— Блядь, драко...

И дальше мир сорвался.

Ворота станции выбило изнутри так, будто в них ударил не взрыв, а что-то живое и очень тяжёлое.

Впереди ударной волны, среди летящего железа и бетонной крошки, я увидел Серёгу. Его вынесло в воздух — не отбросило, именно вынесло, как тряпичную куклу. Он пролетел несколько метров, ударился о землю и исчез в дыму у бетонного выступа.

А потом из ворот вышло оно.

Сначала — голова.

Узкая. Хищная. Длинная, как у крокодила, только поставленная иначе — на мощной шее, которая двигалась слишком плавно для такой массы. Вдоль шеи шёл гребень — тёмный, острый, блестящий в свете пожара. Потом появились плечи. Потом — туловище, которое не умещалось в масштаб нормального мира. Не потому что огромное. Потому что неправильное. Слишком плотное, слишком уверенное в себе, слишком наглое в собственной физике.

Чешуя.

Или что-то похожее на чешую — тёмное, мокрое от внутреннего жара, переливающееся в отсветах огня медью и чернью. Это был не металл и не кость, а живая поверхность, которая двигалась сама по себе, слегка, чуть — как кожа на дышащем боку.

Пасть открылась. Изнутри плеснул свет — не жёлтый, не оранжевый. Белый, с синим краем. Как дуга электросварки, только живая.

Это был дракон.

Никаких сравнений. Никаких метафор. Никакого «что-то похожее». Это был не ящер, не машина и не галлюцинация. Дракон. Существо, чей облик наши сказки когда-то приняли бы за древний ужас, а здесь его выдрали из чужой ветви и швырнули в бетон, огонь, мат и стрельбу.

Он хреначил всех подряд.

Конторские лупили по нему из всего, что у них было. Духи тоже палили — уже не понимая, с кем они рядом оказались. Тварь рвала пространство рывками, как будто не двигалась, а переставлялась: вот она там — вот уже здесь, и между этими двумя точками нет траектории, есть только результат. Хвост ударил по грузовику — машина сложилась и отлетела метров на двадцать, как пустая жестянка. Коготь прошёл по бетонной стене — стена вскрылась, как консервная банка.

Кто-то орал запрос на авиацию. Кто-то — на вертолёты. Кто-то уже просил ракетный удар по квадрату. Кто-то просто орал. Без слов. Потому что слов на такой пиздец у человека не остаётся.

А я рванул к Серёге.

Нашёл его не сразу. Он лежал метрах в десяти от вырванных ворот, у того самого бетонного выступа, не двигался, но был жив — я увидел это по руке, которая чуть сжалась, когда я схватил его за разгрузку. Потащил назад, одновременно стреляя в тварь короткими очередями.

Это было бессмысленно.

Но рукам нужен был хоть какой-то смысл.

Дракон повернул голову в нашу сторону. Медленно — как разворачивается башня танка, когда уже нашла цель и никуда не торопится. Гребень вдоль шеи встал дыбом. Пасть приоткрылась.

И он дал по нам струёй огня.

Не прямым попаданием — мазнул краем. Волна жара прошла так близко, что воздух в лёгких будто высох за один вдох. Меня швырнуло в сторону. Я прокатился по камню, ободрал руки о щебень и встал почти сразу. Серёги больше не было видно — его закрыли дым, пламя и перевёрнутая машина.

Кругом уже шла чистая вакханалия.

Кто-то бежал. Кто-то палил. Кто-то горел. В воздухе стоял запах гари, металла, крови, расплавленной изоляции и той особой дряни, которая появляется только там, где техника, огонь и живые люди вдруг перемешиваются в одно.

Справа, у грузовой площадки, стоял пикап с ЗУ в кузове. Живой. Ещё живой.