Александр Цеханович – Искатель, 2019 №4 (страница 15)

— Что с тобой? — спросил ее Павел Иеронимович.

Мария улыбнулась, и он, глядя на эту наивную, почти детскую улыбку, тоже улыбнулся почему-то.

— Поль! — тихо сказала она. — Полно тебе грустить, все это вздор! Все пройдет! Все будет хорошо!.. Впереди у нас еще много счастья… Бог милосерд. Он не допустит нас до худого… Потому что не за что. Знаешь что? — вставая, продолжала она. — Пойдем погулять… Сегодня такой чудный вечер…

— Куда же мы пойдем?

— А вот куда! Пойдем к Спасителю, мы помолимся там за наше счастье, и, поверь, нам будет так легко на душе. Я, Поль, искренне верю. Пойдем, голубчик! Хочешь?

— Поедем! — сказал Павел Иеронимович.

— Зачем? Пойдем пешком, говорят, что туда нехорошо ездить и всегда из усердия надо идти пешком.

— Мы устанем, а если проедем, то можем погулять там в сквере на берегу Невы… Там чудный вид…

— Ну как хочешь! — ответила девушка и вышла.

Из дальней комнаты он услышал ее голос. Она, смеясь, ответила на какой-то вопрос отца: «Ничего!» — и с улыбкой вернулась назад.

— Ну идем, — сказала она, вынимая из комода вуалетку и шляпку. — Идем! Надо вернуться домой засветло, отец просил об этом.

В знаменитом Петровом домике, несмотря на ясный летний вечер, было малолюдно. В часовенке три или четыре старухи стояли на коленях и беззвучно шевелили губами, кладя земные поклоны.

Марья Петровна присоединилась к ним и заставила, чтобы Павел непременно стал с нею рядом на колени.

На модной улице, одним концом упирающейся в Невский, а другим теряющейся в дебрях Ямской, возвышается громадный меблированный дом. С давних пор он служит местом обитания модных людей немного потертого вида и дам, профессии которых сразу определить весьма трудно, заезжих дельцов средней руки и прочих людей, багаж которых состоит из чемодана и редко двух…

Парадный подъезд заключает в себе просторный вестибюль, от которого в глубокую высь убегает широкая лестница. Направо и налево длинные коридоры, где в каждую данную минуту можно услышать треск электрического звонка из какого-нибудь номера.

Все двери и двери. Наверху матовые стеклянные оконца. Воздух сильно жилой, крепко приправленный запахом духов и помады.

В одном из таких номеров третьего этажа перед кипящим самоваром, часу в восьмом вечера, сидели двое.

Один был длинный человек с обрюзгшим, но еще не старым лицом; другой — молодой, несмотря на рыжие баки и усы. Темные очки в золотой оправе тоже тщетно старались придать солидность красивому лицу, кожа которого имела блеск первой молодости.

Темно-серые глаза его глядели умно, хотя и несколько злобно, а белоснежные зубы ярко сверкали из-под усов, закрученных в стрелки.

— Его сегодня, наверно, выпустят, — очевидно продолжая разговор, сказал человек с обрюзгшим лицом, сидевший в кресле.

— Да и я тоже думаю, если только очная ставка моего отца с чиновником Курицыным безусловно докажет невиновность графа Павла, — отвечал красавец, небрежно развалившийся на диване.

— Иначе и быть не может…

— Да! Насколько я мог до сих пор убедиться, мой брат похож на меня поразительно.

— Только не теперь, — засмеялся обрюзгший человек, — теперь ты похож на него, как и я.

Красавец сверкнул небрежно-иронической улыбкой. Собеседниками были Алешка Колечкин и Андрюшка Курицын.

Последний проживал в этих номерах по паспорту дворянина Ивана Станиславовича Карицкого, услужливо доставленного ему какими-то путями Алексеем Колечкиным.

Карицкий, в котором так трудно было узнать прежнего Андрюшку Курицына, наряду с поддельными баками, усами, париком и видом на жительство, приобрел много и внешнего лоску, в восприятии которого обнаружил дарования почти сверхъестественные.

На глазах Алексея Колечкина совершалось чудо. Приятель его с каждым днем отделялся от своего прошедшего типа на громадные расстояния, как будто что-то природное сказывалось в нем.

Так, созревшая бабочка, разбив свой кокон, высоко взвивается в голубое небо, а он, низко упавший куда-нибудь в густую траву, уже, конечно, не имеете нею более ничего общего.

Для героя нашего давно уже перестало быть тайной его настоящее происхождение, и это обстоятельство только усугубило в нем его решимость на неслыханное дело, окрыляя его планы и действия жаждою мести и по отношению к нему, к этому старому жуиру, и к счастливчику брату, гордо сверкающему пред ним своей сытой непорочностью… В мрачных глазах юноши при одном произнесении его имени вспыхивали зловещие огоньки.

— Ну, положим, — продолжал Колечкин, — мы его… того… спихнем. Но как же ты справишься с мамзелью Петровой, со старухой графиней да, наконец, и с самим графом?..

Опять едкая улыбка искривила лицо Андрюшки.

— С графом? — повторил он. — С графом не будет стоить никакого труда.

— Как это так?

— Эго мое дело…

— Которое меня не касается?

— Да! — надменно ответил Курицын.

Колечкин недружелюбно поглядел на своего приятеля.

— Однако, Андрюшка, ты делаешься горд, как настоящий граф…

— Я и есть настоящий…

— Ну, положим, не настоящий, но, во всяком случае, очень хорошо подделанный.

— Я не люблю таких шуток, Алексей!

— Виноват! — иронически произнес Колечкин. — Прости, пожалуйста, но мне очень странно твое поведение относительно меня с некоторых пор. Кажется, мы с тобой приятели закадычные, между которыми никаких счетов и комедий не должно бы было существовать, а между прочим, они существуют… Эх, брат Андрюшка! Если ты уж и теперь начинаешь заноситься, то что же будет, когда все твои планы осуществятся?

— Что будет, ты спрашиваешь? Будет то, что должно быть. Колечкин взглянул в глаза приятеля и, вздрогнув, опустил их. Его вдруг охватил ужас, после того как мгновенная мысль озарила значение этого взгляда. Он вспомнил убийство на лодке!

Курицын, казалось, понял, что произошло в душе приятеля, и вдруг громко захохотал.

— Ты у меня будешь старшим камердинером! — еле выговорил он сквозь смех. — Экая ты дурья голова, я тебе скажу, чем бы дело делать, а он, как баба, гадает о будущем… По-моему, брат, будущее всегда в руках настоящего, это верно. Есть, конечно, кисляи вроде тебя, у которых и сапоги с ног валятся, в то время когда они вздумают сделать шаг, но я, брат, не из таких, и глупых разговоров не люблю больше всего.

Колечкин, однако, сидел пасмурный, как ночь. По лицу его пробегали странные тени. Казалось, он напряженно соображал что-то.

— Ну, чего ты уши повесил? Думаешь, пока нужен ты мне — ладно, а как будешь не нужен, и того!.. Так, что ли?.. Эх ты, дурак, дурак после этого!.. Видишь, я с тобой совсем откровенен! Ты знаешь меня, я тебя знаю… что ж нам скрываться?..

«Да, — подумал Колечкин, — я, брат, тебя хорошо знаю». И еще более помрачнел, но, однако, вскоре сообразил что-то и весело поднял голову:

— Да ты, брат, так говоришь таинственно, что поневоле черт знает какая мысль в голову полезет.

— Дурак!

— Вот только от тебя и услышишь.

— Покаты будешь дураком, я при всем желании не могу ничего тебе сказать более утешительного.

— Ну а в этом деле, стало быть, я тебе не нужен?

— В каком?

— Да насчет молодого графа.

— Конечно, нужен!.. Кто же его заманит. Ты ведь знаешь, что нужен ты мне так же, как нужна правая рука, а чего ты ломаешься, выпытываешь меня!.. И верь мне, все это напрасно. Если я захочу что скрыть, то из меня никакая сила не выпытает! А ты вот лучше подумай насчет заманки и в накладе не останешься. А когда все это дело устроится, то ты будешь обеспечен на всю жизнь. Без меня ты ведь пропал бы, с твоим характером, как собака, а если ты будешь верен мне, повторяю, будешь богачом. Ну, вспомни, пожалуйста, что ты был несколько месяцев назад: пьяный, оборванный, без гроша в кармане, а теперь на тебе превосходный костюм, в бумажнике у тебя денежки. Совсем человеком стал.

— Это правда, — тихо отвечал Колечкин и в глубине души даже осознал, что это правда.

— Ну вот, видишь ли!.. А если ты хочешь забираться во все тайники моих соображений, это напрасно! Твое дело — исполнять в полной уверенности, что я теперь дорожу твоей шкурой наравне со своей, если не больше. Да и, конечно, больше. Свою шкуру я ставлю теперь на кон. Была не была!.. Или выиграю, или все потеряю. А твою шкуру я не могу так поставить, я. должен ее оберегать, как банкомет карту, которую держит в руках и которая должна принести ему выигрыш. Понял ты меня? Понял. Ну и прекрасно. Стало быть, с сегодняшнего дня я избавлен от твоих разных расспросов, вовсе не ведущих к цели. Ты ведь в пьяном виде очень речист, да и во сне имеешь скверную привычку бредить в откровенном тоне.

— Ты почем это знаешь?

— О, братец, я знаю все, что мне нужно знать… Моя игра слишком велика, чтобы я не пометил некоторых карт в ее колоде… Все это я говорю вот к чему. Ты должен обратить все свое внимание на моего братца Павлушу… Все эти три дня ты должен следить за ним по ночам, так как, на худой конец, будут следить за тобой сыскные агенты, в случае если мы проиграем нашу ставку… Ты должен выбрать удобный пункт для заманки и известить меня, когда все будет готово. А я пока буду делать то, что считаю еще более важным. Понял?

— Понял, — отвечал Колечкин, опять проникаясь чувством уважения к своему приятелю и опять начиная мечтать на самые радужные темы.

— Ну и прекрасно! Если понял, то, стало быть, ты через пять минут, — Курицын посмотрел на карманные часы, — уйдешь отсюда и разузнаешь, куда направился мой братец по освобождении своем, и дашь мне знать об этом завтра утром.