Александр Трофимов – Згниле-Блота (страница 2)

Глазницы сущности светились зелёным, болотным пламенем. Зрачков в них не было - вместо зрачков в глубине что-то шевелилось, что-то древнее и отвратительное, чему нет названия. Рта не было. Вместо рта была щель, пересекавшая нижнюю часть лица от уха до уха. Когда она открывалась, за нею виднелась только чёрная, бездонная пустота, из которой тянуло холодом и тленом.

И от всего этого существа исходил запах гнили, смешанный с ладаном, и ещё что-то сладковатое, похожее разлагающаяся плоть.

Сущность заговорила. Голос её звучал отовсюду сразу - из стен, из пола, из воздуха. Он был тих и вкрадчив, как шёпот, но в то же время оглушителен.

- Ты звала меня, - произнесла она. - Говори.

Агнешка не испугалась. Она опустила руки и повернулась к сущности всем телом.

- Я знала, что ты придёшь, - сказала она. Голос её звучал ровно. - Ты приходишь к тем, кто на краю. К тем, у кого больше ничего не осталось. Ты приходишь и предлагаешь. Я это знаю.

Сущность склонила голову. Её горящие глазницы вонзились в лицо Агнешки, и в глубине их что-то шевельнулось, похожее на усмешку.

- Я знаю не только это, - прошелестела она. - Я знаю, кто ты. И я знала тех, кто был до тебя. Твою мать, Хелену из-под Кракова. Она умела заговорить кровь и отвадить лихоманку, но боялась даже произнести моё имя. Твою бабку, Катаржину, которую жгли за колдовство. Она была сильнее матери, но тоже не более чем знахарка. А вот прабабка твоя, Марианна… - сущность сделала паузу, и голос её стал ниже, почти ласковым, - та умела входить в сны. Она была опасна. Её боялись даже те, кто носит крест.

Агнешка выпрямилась. Плечи её расправились, и в глазах загорелся тот самый медовый огонь, что сводил с ума всю деревню. Но теперь в нём появилась холодная, всепоглощающая решимость.

- Могущество, - сказала она. - Я прошу силу, перед которой никто не устоит. Власть над душами, такую, чтобы я могла входить в сны, читать мысли, наводить страх. Время, столько, сколько нужно, чтобы свершить всё, что я задумала. Я хочу быть орудием возмездия. Я хочу, чтобы каждый, кто виновен, заплатил - и не быстро, не легко, а так, как они того заслуживают. Сполна.

Сущность молчала. Её тело колыхалось, как водоросль в толще воды. Потом щель, заменявшая ей рот, приоткрылась, и из неё вырвался звук - долгий, протяжный. Это было похоже на смех.

- Твоя мать боялась даже помыслить о таком, - произнесла она. - Бабка твоя, та, что горела на костре, шептала моё имя лишь раз - и то шёпотом, зажмурившись. А ты стоишь передо мной нагая, как Ева до греха, и требуешь того, что я даю лишь избранным. Ты умна. Или безумна. Впрочем, это одно и то же.

Она приблизилась одним текучим, неуловимым движением. Её пальцы потянулись к лицу Агнешки и зависли в воздухе, не касаясь кожи.

- Ты знаешь цену, дитя Хелены. Ты знаешь, что я не даю ничего даром. Что отдашь взамен?

Агнешка не дрогнула.

- Всё, что пожелаешь. Мне нечего терять. То единственное, что у меня было, у меня отняли.

Сущность замерла. Свет в глазницах вспыхнул ярче, и на мгновение в парной стало светло как днём.

- Договор заключён, - прошелестела она. - Отныне ты - моя должница. Ты получишь то, о чём просишь, и даже больше.

Сущность торжествующе и ликующе рассмеялась. Она обхватила лицо Агнешки своими длинными пальцами и приникла к ней. Втянула в себя воздух долгим и утробным вдохом, и вместе с воздухом было видно, как она втягивает что-то светлое, тёплое, живое.

Агнешка выгнулась дугой. Свеча вспыхнула так ярко, что стало больно глазам. И в этом свете на миг слились воедино женщина и демон, прошлое и будущее, дар предков и новая, страшная мощь, не имевшая имени.

- Ты получила, что просила, - сказала сущность. - Теперь иди и сверши свою месть. А когда придёт срок - я вернусь.

Сущность начала таять. Её очертания теряли чёткость. Она уходила нехотя, не желая покидать этот мир.

Но прежде чем исчезнуть совсем, она остановилась. Повернула голову туда, где в кустах бузины, за стеной, за щелью, лежал Сташек.

Агнешка, следуя её взгляду, тоже повернулась.

Их взгляды встретились - взгляд медовых глаз, горящих новым, потусторонним огнём, и взгляд голубых глаз, расширенных от ужаса до предела.

Сташек понял, что обнаружен. Он хотел отпрянуть, хотел бежать, хотел хотя бы зажмуриться, но тело не слушалось. Страх приковал его к месту. Он не мог отвести взгляд.

Агнешка смотрела на него, прямо на него, сквозь брёвна. И в её глазах горел беспощадный, всепонимающий огонь. Она знала, что он здесь. Знала, кто он. Знала, что он видел. Знала - и решала его судьбу.

- Ты видел, - сказала она.

Это был не вопрос. Это был приговор, и прозвучал он прямо в голове Сташека так же, как звучал голос сущности.

В насмешку или в награду за его грешное любопытство, за его трусливое молчание, она предстала перед ним полностью. Свеча вспыхнула ярче, и пар расступился, открывая её всю.

Это было последнее, что увидел Сташек в своей жизни.

Первым уходило зрение - долгое, тягучее, мучительное погружение во тьму.

Свет начал меркнуть, как вечернее небо. Тени стали гуще. Пропали очертания каменки. Фигура Агнешки подёрнулась дымкой, стала прозрачной. Свет свечи начал удаляться, съёживаться, становиться всё меньше, пока не превратился в точку, в искру, в ничто.

Сташек мысленно кричал, цеплялся за уходящий свет, но свет уходил равнодушно и неумолимо. И когда последняя искра погасла, наступила тьма. Абсолютная, бездонная, вечная.

Потом стали исчезать самые тихие звуки: шорох ветра, плеск воды, стрекот сверчка. Потом звуки средней громкости: скрип ветвей, собственное дыхание. Даже биение сердца стало затихать, как барабан, в который бьют на другом берегу реки. Наступила тишина, какой не бывает в мире живых, - абсолютный ноль. Тишина, в которой тонут мысли и время останавливается.

Пришла очередь речи. Язык стал чужим, раздулся, заполнил весь рот. Сташек попытался закричать, но горло его сжал спазм. Он попытался выдавить из себя хоть звук, но губы не слушались, одеревенели. Он открывал и закрывал рот, как рыба на берегу, и воздух проходил сквозь гортань беззвучно.

Он не помнил, как выбрался из кустов. Не помнил, как дополз до деревни. Не помнил, как его, обеспамятевшего, нашли утром у порога отцовской хаты - грязного, в крови, с широко открытыми глазами, которые смотрели в небо и ничего не видели.

Мать голосила над ним. Я пришёл сразу же, как мне сообщили. Отец его, старый Петр, стоял у печи и молчал, и только желваки ходили на его скулах. Бабка шептала заговоры - я не препятствовал, ибо видел: тут нужна не одна лишь молитва. Я кропил святой водой и читал молитвы - сперва по-латыни, потом, видя, что не помогает, по-польски, простыми словами, идущими от сердца.

Ничто не помогало.

Сташек остался таким навсегда. Он сидел на лавке у окна день за днём, и лицо его, прежде мечтательное и светлое, стало лицом старика: пустым, безразличным. Я часто навещал его, садился рядом, брал его безвольную руку в свою. Расскажи он о заговоре - и, быть может, вся последующая история пошла бы иначе. Быть может, кузнеца Марека успели бы предупредить. Быть может, убийства не случилось бы вовсе. Но судьба, как известно, не любит сослагательного наклонения, а Господь, даруя нам свободу, не отменяет последствий наших поступков - или нашего молчания.

Единственное, что осталось у Сташека от той ночи, - это обоняние. Аромат мёда, который с тех пор начал появляться в деревне всё чаще. Запах преследовал его, как проклятие, и напоминал о том, что он видел. О той, что заключила договор. О той, что стала Медовой ведьмой.

Больше он не видел ничего. Не слышал ничего. Не сказал ничего.

Никогда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пишу со слов тех, кто был ещё жив, когда я начал свою хронику, и тех, кто уже переступил порог вечности, но успел поведать мне то, что считал нужным. Пан Ян Ковальский, учитель из соседнего села, передал мне свои наблюдения в письме, которое я храню за пазухой. Марта, вдова, рассказала мне о своих встречах с Агнешкой перед отъездом в Люблин. Даже старый Ицхак, шинкарь, прежде чем покинуть Згниле-Блоту, обмолвился кое-чем, сидя у меня в каморке за кружкой липового чая. Из этих обрывков, как из лоскутов, я и сшиваю эту ткань. А что видел сам, о том пишу прямо, не таясь. Ибо перед Богом и перед смертью ложь не имеет смысла.

Есть в Польше, в её глухих болотистых углах, такие места, которые Господь забыл в самый первый день творения, когда отделял свет от тьмы. На месте этих мест Он ничего не разделил, оставил как было, мутно и сыро, и пошёл дальше.

Деревня Згниле-Блота, что притулилась к самому краю великих Топельских болот, принадлежала именно к таким местам, и я, прожив здесь без малого двадцать лет, могу засвидетельствовать это со всей ответственностью пастыря, возненавидевшего свою паству той любовью, какую питает узник к своей темнице.

Если взглянуть на неё с пригорка, где стоял покосившийся костёл Святого Креста, взгляд твой не обрадуется ничему. Хаты лепились одна к другой, как старухи на паперти, - кривые, вросшие по самые окна в землю, крытые почерневшей соломой, которую никто не думал менять. Плетни, упавшие наземь, так и лежали - их не поднимали, потому что не было ни сил, ни охоты. Единственная улица, гордо именуемая жителями Варшавским шляхом, была узкой, кривой и в таких рытвинах, что в самую засуху в них стояла вода, и куры, переходя улицу, поджимали лапки и возмущённо квохтали.