Александр Трофимов – Передний край (страница 2)

Каждый вечер, когда Трофимыч приходил с рембазы - пыльный, промасленный, с тёмными разводами на лице и руках, - и садился за стол ужинать, рядом появлялась Маша.

Она не садилась. Не просила. Только тянула за рукав - легонько, почти невесомо, одними пальцами. Не плакала. Просто стояла рядом с отцом.

- Чего тебе, Маш? - спрашивал он, хотя прекрасно знал ответ.

- Ничего, - отвечала она тихо и продолжала смотреть.

Смотрела, как он берёт ложку. Смотрела, как он подносит её ко рту. Как жуёт - медленно, механически, почти не чувствуя вкуса. Как глотает. Как снова зачерпывает из миски - жидкий картофельный суп с сушёной крапивой, серовато-зелёную бурду, в которой плавали редкие крупинки перловки.

- На, - говорил Трофимыч, отодвигая миску. - Ешь.

Она качала головой - тихо, с каким-то недетским достоинством. Старшие должны есть первыми - это правило она усвоила каким-то внутренним инстинктом. Не из книжек, не из родительских наставлений - просто сама, наблюдая за жизнью и делая выводы. Отец работает. Отец устаёт. Если отец не поест, он не сможет работать. Если он не сможет работать - что тогда?

- Да ешь ты, господи, - Трофимыч чувствовал, как в груди всё сжимается. - Я уже не хочу.

- Ты не наелся, - говорила Маша. - Я вижу.

И продолжала смотреть.

Однажды вечером, когда от постоянного недоедания у всех начали пухнуть ноги и кружиться голова, Маша стояла у стола особенно долго. Трофимыч только вернулся с базы. В тот день он ремонтировал противотанковое ружьё, привезённое прямо с передовой - ещё горячее, казалось, от недавнего боя, с вмятиной на стволе и заклинившим затвором. Работал без перерыва почти четырнадцать часов, и теперь перед глазами у него плыли цветные круги.

- Маш, отойди, - сказала Паша, помешивая в чугунке. - Дай отцу поесть спокойно.

Маша не двинулась с места.

- Маша! - голос Паши сделался строже.

- Пусть стоит, - сказал Трофимыч. - Она мне не мешает.

Он взял ложку. Поднёс ко рту. Проглотил, почти не жуя. И вдруг положил ложку обратно - с каким-то решительным, даже резким стуком.

- Не могу. Не могу, когда она так смотрит, - голос его звучал глухо.

- А что я сделаю? - Паша развела руками. - Она у нас такая. Вся в тебя. Ты тоже словами не скажешь, а глазами - всё.

Трофимыч не был сентиментальным человеком. Сибиряк, крестьянский сын, мастер-оружейник. Он видел смерть - и в тридцатые, когда бежали из села, и теперь, когда хоронили соседей, умерших от голода и бомбёжек. Он знал тяжёлый труд, научился держать удар судьбы. Он мог вынести многое - холод, боль, усталость, страх за старшего сына, который каждую ночь ворочался и скрипел зубами во сне. Но Машин взгляд прошибал его каждый раз. Насквозь.

- Вот скажи мне, - проговорил он, глядя куда-то мимо Паши, в тёмный угол, - за что ей это? Она ж ребёнок. Ей бы в куклы играть, а она… - Он запнулся, не находя слов. - Она смотрит так, будто уже всё понимает и знает, что ничего хорошего не будет.

- А может, и понимает, - тихо ответила Паша. - Они теперь все понимают. Война быстро учит.

Маша молчала. В глазах её не было ни упрёка, ни жалости к себе - только бесконечное, спокойное терпение. Словно она уже примирилась с голодом, как примиряются с плохой погодой или долгой зимой. Словно она знала: когда-нибудь всё это кончится, но когда - неизвестно, и спрашивать об этом бесполезно.

- Ладно, - Трофимыч поднялся из-за стола. - Я наелся. Паша, дай ей мою порцию.

- Вася…

- Дай, я сказал.

Он вышел во двор. Закурил. Долго стоял, глядя на звёзды, и думал о том, о чём не говорил никому. О том, что война когда-нибудь кончится, а этот взгляд останется с ним навсегда. Взгляд голодного ребёнка, который ничего не просит - только смотрит и всё понимает.

Через полчаса, когда он вернулся в дом, Маша уже спала. Паша сидела у печки и что-то штопала при тусклом свете коптилки.

- Поела? - спросил Трофимыч.

- Поела. Немного. Большую часть оставила.

- Понятно.

Он сел на лавку, положил тяжёлые руки на колени и долго смотрел на спящую дочь. Лицо её во сне разгладилось, стало совсем детским, беззащитным. И только тогда, во сне, она переставала быть той не по годам взрослой Машей.

- Ничего, - сказал он тихо, сам себе. - Переживём.

---

Голод - великий изобретатель.

Степан Кулибин, сосед по мастерской, носил свою фамилию с достоинством оскорблённого аристократа. Стоило кому-нибудь намекнуть на знаменитого однофамильца - механика, самородка, гордость отечества, - как Степан немедленно краснел, надувался и начинал говорить голосом человека, которого в очередной раз обвинили в краже серебряных ложек.

- Никакого родства! - отрезал он. - Совпадение. Фамилия распространённая.

- Да что ты, Степан Иваныч, - добродушно удивлялись мужики. - Редкая же фамилия.

- Распространённая, - упрямо повторял Степан и демонстративно уходил в себя.

В то утро он сидел у верстака и отрешённо смотрел в окно, протирая ветошью гаечный ключ. Трофимыч, не поднимая головы, колдовал над возвратной пружиной авиапушки. Работа была деликатная, требовавшая тишины и сосредоточенности.

Тишина длилась ровно столько, сколько Степану было нужно, чтобы созреть.

- Трофимыч, - произнёс он наконец, понизив голос. - А что, ежели рыбу оглушить?

Пружина замерла в пальцах.

- Рыбу, - повторил Трофимыч, осторожно, как незнакомое слово на иностранном языке.

- Рыбу, - подтвердил Степан и добавил с исключительной простотой: - Взрывом.

Трофимыч отложил инструмент. Посмотрел на Степана. Степан смотрел в ответ - серьёзно, даже торжественно, как человек, только что открывший закон всемирного тяготения.

- И где же, позволь спросить, ты предлагаешь раздобыть взрывчатку? На рынке? Между солью и табаком?

Степан снова огляделся - с видом заговорщика, которого подвела конспирация, - и кивнул куда-то в сторону склада:

- Да у нас её тут - завались. Снаряды привозят. Патроны. Негодные, которые на переплавку идут. Вот из них…

Дальше разговор покатился сам собой, как телега с горки.

Митрофан Хабаров - бывший шахтёр, человек основательный, с руками, знавшими порох так же хорошо, как хлеб и соль, - придвинулся ближе и слушал с профессиональным интересом. Он знал, как рассчитать заряд: не так чтобы катастрофа, но достаточно для нужного эффекта. Наука точная.

Молодой Гриша Потапов поначалу держался в стороне. Восемнадцать лет - а выглядел на все сорок пять, и это было не преувеличение, а честный портрет: скулы острые, щёки запали, кожа землистая, под глазами - круги такой глубины, словно их кто-то нарисовал углём. Голод и тревога постарались за него лучше любого гримёра. Но стоило заговорить о еде - о настоящей еде, - как в потухших глазах вдруг мелькнул огонь. Перед ним тоже стояло лицо. Материнское.

- Я с вами, - сказал он коротко.

И больше обсуждать было нечего.

Подготовка заняла несколько вечеров. Толстостенный бидон из-под машинного масла - крепкий, добросовестный, советской выделки - был признан пригодным единогласно. Порох добывали с хирургической аккуратностью из патронов и снарядов, списанных на переплавку. Митрофан смастерил запал: бикфордов шнур, кусок проволоки, детонатор с неразорвавшегося снаряда - и всё это с таким спокойствием, будто вязал носок крючком.

Работали ночью. В дальнем углу мастерской, при одной свече, почти без слов.

- Не боишься? - тихо спросил у него Трофимыч.

Митрофан пожал плечами:

- Шахта - она пострашнее будет. Там не знаешь, где рванёт. А тут я сам решаю.

Трофимыч подумал, что в этой логике есть что-то успокоительное. Почти философское.

В воскресенье выехали вчетвером - Трофимыч, Степан, Митрофан и Гриша - на велосипедах. За город, к реке, туда, где широкие тихие заводи, где по вечерам рыба выпрыгивает за мошкарой и вода ходит серебряными кругами.

Приехали в сумерках.

- Красота, - Степан оглядел реку с таким видом, словно выбирал дачный участок.

- Красота, - согласился Трофимыч. - Взрываем?

Бидон с шипящим шнуром отправился в воду. Мужики отступили за деревья. Митрофан отсчитал секунды.

Бахнуло.