Александр Трофимов – Передний край (страница 3)

Негромко - птицы в прибрежных кустах вздрогнули, но не улетели, сочтя произошедшее недостаточным поводом для паники. Вода вздыбилась чёрным пузырём, взметнулась фонтаном и осела. Наступила тишина. Потом - всплески. Потом ещё и ещё.

Река отдавала рыбу охотно.

Щука. Лещ. Карась. Несколько крупных окуней - увесистых, порядочных. Серебристые тела кружились на поверхности, беспомощно разевая рты, точно удивлённые случившимся. Собирали молча, быстро, в темноте, при фонаре с затянутым тряпкой стеклом - слабый, рассеянный свет дрожал на воде, и в этом пятне они нащупывали руками бьющееся, скользкое, живое.

- Во, - отметил Гриша, с уважением глядя на первый мешок. - Вот это Кулибин.

Митрофан хмыкнул. Даже Трофимыч улыбнулся.

- Только молчи об этом, - сказал он.

- Могила, - торжественно пообещал Гриша.

Домой рыбу привезли в вещмешках тугих, от которых шёл речной дух, смешанный с порохом и торжеством.

Паша жарила рыбу на постном масле, с луком - луковицы были выменяны на старую скатерть ещё неделю назад и хранились как стратегический запас. Запах пошёл такой, что соседи начали выходить из своих домов - не подглядывать, не просить, а просто дышать, как будто сам этот запах мог насытить.

Паша вынесла им тарелку. Иначе было невозможно. Нельзя было иначе.

- Угощайтесь, - предложила она. - У нас сегодня праздник.

За столом ели молча.

Маша съела всё до последней крошки, подняла глаза - и Трофимыч увидел в них то, чего давно не видел.

- Можно ещё? - спросила она, облизав пальцы.

Паша положила ей ещё.

Трофимыч отвернулся. Сделал вид, что что-то попало в глаз. Высморкался с большим достоинством.

В груди разливалась теплота - не похожая на тепло от самогона или горячего чая, а другая, какую, кажется, помнишь из детства, но уже не можешь назвать точно, откуда она.

---

Уже вечером следующего дня на рембазе поднялся переполох.

Кто-то доложил майору Евстафьеву о пропаже пороха. Проверяли скрупулёзно - каждый патрон, каждую пломбу, каждый номер партии. Опрашивали с составлением письменных показаний. Перекрёстные вопросы. Угрюмые паузы.

Митрофана вызвали к начальнику. Вернулся бледный, стиснув зубы, и сел за верстак с видом человека, которому только что объяснили разницу между штрафной ротой и обычной.

Степан подошёл к Трофимычу и сказал негромко, с тяжёлым значением:

- Ну что, мастер, дорыбачились.

Трофимыч промолчал.

Виновных найти не удалось - ни улик, ни свидетелей. Но правила ужесточили немедленно: ночные дежурства, почасовая отчётность, новые замки, новые печати. Всё, что придумывает начальство, когда хочет показать, что больше так не будет.

Все в полной мере осознали, что именно висело над ними эти сутки. Штрафная рота - для них. Карточки и выселение - для семей. Трибунал - по совокупности.

Договорились без лишних слов: забыть. Навсегда. Как будто этой ночи не было вовсе. Как будто рыба приснилась им всем одновременно - и это был просто хороший сон.

Вечером, когда дети уже спали, Трофимыч шепнул Паше тихо:

- Рыбы больше не будет. Столько точно.

Она кивнула, поправила одеяло на Маше. Помолчала.

- Главное, что сегодня они наелись, - прошептала она.

Трофимыч посмотрел на детей. На жену. На мерцающий огонёк лампадки в углу, который каким-то чудом всё ещё теплился.

---

В сборочный цех, грохоча несмазанными петлями ворот, вкатили очередной Як-1. Машину, судя по характерным отметинам на фюзеляже, пригнали своим ходом с полевого аэродрома подо Ржевом - пилот, молоденький лейтенант с воспалёнными от недосыпа глазами и всё ещё трясущимися после посадки руками, умудрился посадить истребитель, несмотря на отказ оружия. Пушка заклинила прямо в бою - в тот самый момент, когда «мессер» уже висел у него на хвосте. Лейтенанту, по всему видать, крупно повезло: то ли немец оказался таким же желторотым, то ли у самого боезапас вышел. Отстал фриц, а Як, огрызаясь пулемётами, дотянул до линии фронта и плюхнулся на первое подходящее поле.

Теперь машина стояла посреди цеха - израненная, в копоти, но живая. Механики уже суетились вокруг, как муравьи вокруг гусеницы.

- Трофимыч! - гаркнул майор Евстафьев, появляясь в проёме ворот. - Принимай красавицу. Пушка не пашет. Глянь, что там у неё внутри.

Трофимыч неторопливо вытер руки ветошью, отложил полуразобранный пулемёт и подошёл к самолёту. Постоял, оглядел машину с тем особым прищуром, с каким опытный доктор осматривает больного, ещё не приступив к осмотру, но уже многое поняв.

- Ну, что скажешь? - полюбопытствовал из-за спины Степан.

- Что я скажу? - Трофимыч хмыкнул. - Скажу, что лётчик родился в рубашке. И что пушку будем перебирать. А что там внутри - сейчас поглядим.

- Не жилец, - сплюнул в сторону Гриша, вытирая руки ветошью. - Проще новый из Куйбышева дождаться.

Трофимыч посмотрел на парня поверх очков, которые он носил только для тонкой работы. Очки были в роговой оправе, треснувшие и бережно перемотанные синей изолентой, - деталь, выдававшая в нём человека, привыкшего чинить мир, который упорно стремится к распаду.

- «Проще», Гриш, - это слово для тыла вредное, - негромко, но веско произнёс Василий. - В Куйбышеве сейчас такие же, как ты, пацаны, по две смены от станка не отходят. А самолёт нужен завтра.

Он коснулся ствола 20-мм пушки ШВАК.

ШВАК (Шпитальный - Владимиров авиационный крупнокалиберный) была шедевром и кошмаром одновременно. Трофимыч очень хорошо знал эту пушку. Её ленточная подача требовала ювелирной настройки. Малейший заусенец на звене - и снаряд заклинит в самый неподходящий момент, когда «фокке-вульф» уже заполнит всё перекрестие прицела.

- Немец, он ведь как думает? - продолжал Трофимыч, извлекая затвор. - Он думает, что если он нам логистику перерезал и заводы за Урал выгнал, то мы голыми руками воевать станем. А мы не станем. Мы возьмём старое, добавим злости и сделаем лучше нового.

В этот момент Василий вспомнил 1916 год, Брусиловский прорыв и свою первую встречу с «Максимом». Тогда он, молодой подмастерье, понял: машина чувствует страх человека. Если ты боишься механизма - он тебя слушаться не будет, если любишь - станет продолжением твоей воли.

Он обернулся и посмотрел на Ивана. Сын стоял чуть поодаль, жадно разглядывая самолёт. Иван уже не раз бывал здесь. Почти каждое утро, пока отец был занят с машинами, он крутился поблизости: подавал инструменты, протирал детали, убирал стружку. Механики давно привыкли к нему и порой поручали несложные дела - зачистить контакт, смазать петлю, отнести деталь в кладовую. Для Ивана это было настоящим счастьем: он впитывал каждую деталь, запоминая, как работают старшие, как перебрасываются короткими, почти непонятными фразами, как мгновенно находят причину поломки по одному лишь звуку мотора.

- Ваня, иди сюда, пора тебе матчасть знать. Иначе как ты в душу механизма влезешь? У каждой машины своя душа - не из плоти и крови, а из стали и точности. Она звучит, дышит в такт вращениям вала, живёт в каждом миллиметре зазора. Поймай эту мелодию - и машина станет тебе другом.

Иван подошёл, стараясь держаться солидно и не выдать, как сильно он волнуется. Он расправил плечи, поднял подбородок и остановился рядом с отцом, стараясь выглядеть невозмутимым - как настоящий механик, а не мальчишка, впервые дорвавшийся до настоящего дела.

- Вот смотри, - Трофимыч положил руку на капот. - Перед тобой Як-1, гордость конструкторского бюро Александра Сергеевича Яковлева. В носу - двигатель, рядный, жидкостного охлаждения, тысяча лошадей с гаком. А перед ним, на валу - пропеллер, или винт по-простому. Три лопасти из дюралюминия, каждая - пудов на несколько. Крутятся со скоростью две с половиной тысячи оборотов в минуту. Ты понимаешь, что это такое?

- Крутится быстро, - осторожно предположил Иван.

- Не просто быстро, - вмешался Митрофан, до этого молча куривший в углу. - Это, парень, гильотина. Если на полных оборотах туда что-то попадёт - перерубит, как масло ножом.

- Вот именно, - кивнул Трофимыч. - А теперь представь: прямо за винтом, строго по оси, стоит пушка. Стреляет она, как и положено всякой уважающей себя пушке, вперёд - туда, куда летит самолёт, туда, где находится противник. Но между дульным срезом и целью, на которую нацелен пилот, вращается пропеллер. И вот вопрос, Вань, над которым бились лучшие умы военной авиации ещё в годы Первой мировой: как стрелять через вращающийся винт, не повреждая его?

Иван нахмурился. Задача и впрямь казалась неразрешимой.

- Может, пушку выше поставить? - предположил он. - Или сбоку?

- Ставили, - отмахнулся Степан. - И выше, и сбоку, и на фермах. Только аэродинамика летит к чертям, центр тяжести смещается, самолёт становится коровой. Не годится.

- Так как же тогда? - Иван переводил взгляд с одного механика на другого.

Трофимыч усмехнулся и подошёл к верстаку. Взял в руки небольшой прибор - компактный, размером с папиросную коробку «Казбек», но внутри у него угадывалась сложная механика: рычажки, пружинки, кулачки, регулировочные винты с тончайшей резьбой.

- Вот, - сказал он, протягивая прибор сыну. - Знакомься. Синхронизатор.

Иван осторожно взял устройство в руки. Оно было тяжелее, чем казалось на вид, и от него пахло сталью и машинным маслом.

- Смотри сюда, - Трофимыч наклонился и начал показывать. - На валу двигателя стоит кулачковый диск с выступами - по числу лопастей. Когда вал вращается, выступы нажимают вот на этот рычаг. Рычаг тягой связан со спусковым механизмом пушки. Лопасть проходит мимо ствола - выступ нажимает - цепь блокируется - выстрел невозможен. Лопасть ушла - выступ сошёл - цепь разблокируется - можно стрелять. И так - тысячи раз в минуту. С точностью до тысячных долей секунды. Понял?