Александр Трофимов – Передний край (страница 4)
Иван смотрел на прибор заворожённо. Он представил себе эту бешеную пляску металла: пропеллер режет воздух, пушка бьёт в такт, и всё это - благодаря крохотному устройству у него в ладонях.
- А то, - кивнул Митрофан. - Я тебе больше скажу, Вань. Батя твой этот синхронизатор так настраивает, что сам Шпитальный позавидовал бы. Степа, помнишь, в прошлом годе ЛаГГ пригнали? Вся бригада неделю билась - пушка клинила. А Трофимыч пришёл, покрутил что-то там на полмиллиметра - и заработало, как часы.
- Уникум, - развёл руками Степан. - Что тут ещё скажешь.
Трофимыч, казалось, не слышал похвалы. Он продолжал объяснять Ивану, показывая на регулировочные винты:
- Видишь вот эти зазоры? Они должны быть выставлены с точностью до десятой доли миллиметра. Чуть больше - выстрел придётся в лопасть. Чуть меньше - пушка вообще не сработает. И это ещё не всё. Надо учесть скорость вращения вала на разных режимах, время срабатывания спускового механизма, даже температуру. На морозе металл сжимается, зазоры меняются, и то, что работало в тёплом цехе, может отказать в холодном небе над фронтом. Понимаешь, какая ответственность?
Иван кивнул. Он смотрел на синхронизатор с новым чувством - смесью восхищения и страха.
- А если ошибиться? - спросил он тихо.
Трофимыч помолчал. Потом сказал - без пафоса, но так, что у Ивана мурашки побежали по спине:
- Нельзя ошибаться. Но дополнительно перед выпуском самолёта пушку проверяют на специальном стенде - имитируют стрельбу вхолостую, замеряют синхронизацию с вращением пропеллера. Но и там, Ваня, человеческий глаз нужен.
- Понял, - ответил Иван.
- Ну, раз понял - держи ключ на четырнадцать. Будем смотреть, что там у нашей красавицы внутри.
Степан, не удержавшись, толкнул Митрофана локтем:
- Гляди, Митрофан. Лет через пять этот парень нас с тобой за пояс заткнёт.
- И слава богу, - проворчал Митрофан. - Значит, смена растёт. А то мы с тобой старые уже, скоро только самокрутки крутить и годимся.
- Ну, ты-то ещё ого-го, - усмехнулся Трофимыч, не оборачиваясь. - Особенно когда надо кого-нибудь обматерить.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
За всё время работы на рембазе Трофимыч настроил и отрегулировал не один десяток синхронизаторов - сначала на старых И-16, потом на «чайках», теперь вот на «яках» и «лаггах». Руки его помнили каждое движение, пальцы сами находили нужные винты, глаза безошибочно определяли малейшие отклонения от нормы. Он мог бы делать эту работу с закрытыми глазами - и, положа руку на сердце, иногда так и делал, когда усталость брала своё и веки наливались свинцом.
В тот знойный июньский день Трофимыч приступил к работе над Яком в обычном своём порядке. Разобрал механизм пушки, разложил детали на чистой ветоши - так хирург раскладывает инструменты перед операцией. В глаза бросились следы нагара, мелкие сколы на направляющих, заметный износ возвратной пружины. Он аккуратно, не торопясь, очистил каждую деталь от грязи и старого масла, протёр ветошью, смоченной в керосине, проверил на свет, нет ли микротрещин. Заменил изношенные компоненты: новую пружину взял из заветного ящичка, где хранились самые дефицитные запчасти, несколько штифтов, уплотнители. Собрал пушку обратно, проверил плавность хода механизмов - подвижные части двигались мягко, без заеданий, с лёгким металлическим шелестом, который опытное ухо Трофимыча распознавало как верный признак исправности.
Затем перешёл к синхронизатору. Снял крышку прибора, осмотрел кулачковый диск - не стёрлись ли выступы? Проверил натяжение пружин - не ослабли ли? Подкрутил регулировочные винты - не разболтались ли от вибрации? Всё, казалось, было в порядке. Оставалось только настроить фазы.
Он выставил метки на валу двигателя, совместил их с метками на корпусе синхронизатора. Проверил положение кулачков относительно момента прохождения лопасти. Отрегулировал зазоры. Всё выглядело исправно. Всё должно было работать.
И тут - то ли усталость дала о себе знать (пятая смена подряд, почти без отдыха, когда сон кажется недостижимой роскошью, а руки и ноги двигаются как будто сами по себе, отдельно от головы), то ли что-то отвлекло. В цехе стоял постоянный гул: станки, лебёдки, пневматические подъёмники, крики, ругань, лязг металла. Мимо как раз тащили очередной повреждённый самолёт - ЛаГГ-3 с развороченным крылом, и рабочие, надрываясь, орали: «Майна! Вира!», перекрикивая друг друга. Где-то справа резко, по-змеиному, зашипела пневматическая система, сбрасывая давление, и этот звук на мгновение перекрыл все остальные, заставив Трофимыча невольно повернуть голову. Руки его в этот момент продолжали делать привычную работу - ту, что делали сотню раз до этого.
И сделали они то, что привыкли. А привыкли они за последние месяцы настраивать синхронизаторы на ЛаГГ-3 - машинах, которые поступали на базу потоком. На ЛаГГе стояла та же пушка ШВАК, но синхронизатор был другой модели, с иным расположением кулачков и иными зазорами. Руки Трофимыча, предоставленные сами себе, выставили настройки именно для этой, привычной модели. А голова, занятая мыслями о доме, о детях, о вечернем супе, который опять будет слишком жидким, не заметила подмены.
Такое случается даже с самыми опытными мастерами. Мозг устаёт, внимание рассеивается, и тогда верх берёт мышечная память - та самая, что позволяет пианисту играть сложнейшие пассажи, не глядя на клавиши, а старому механику - собирать и разбирать оружие в полной темноте. Мышечная память не ошибается - она делает именно то, чему её научили. Беда в том, что в тот день от неё требовалось другое.
Трофимыч закончил настройку, вытер руки, отошёл в сторону. Механики тем временем закрепили самолёт на стенде, подсоединили контрольную аппаратуру. Майор Евстафьев, проходя мимо, бросил:
- Ну что, готово?
- Готово, - ответил Трофимыч. - Можно пробовать.
Имитатор стрельбы, как назло, был задействован в соседнем цехе - там срочно проверяли другую машину, которую ждали на фронте уже завтра к утру. Ждать, пока освободится, времени не было. Решили проводить испытания прямо на реальном оборудовании - так часто делали.
Трофимыч ещё раз проверил соединения, кивнул механику, сидевшему в кабине. Тот нажал на гашетку.
Раздался выстрел - сухой, резкий, оглушительный в замкнутом пространстве цеха. И тут же - громкий треск, какой бывает, когда ломается что-то большое и прочное. Лопасть пропеллера, в которую угодил снаряд, разлетелась на куски. Один из осколков, свистнув, ударил в фюзеляж, оставив глубокую царапину на дюралевой обшивке. Другой отлетел в сторону, чудом никого не задев. Механик в кабине - молодой парень, вчерашний школьник - побледнел как полотно и замер, вцепившись в ручку управления.
- Выключай! - заорал кто-то. - Мотор глуши!
Двигатель чихнул и затих. Наступила тишина - звенящая, неестественная, нарушаемая только звоном в ушах и дробным стуком сердца.
Трофимыч стоял и смотрел на покорёженный пропеллер. Лицо его не выражало ничего - оно словно окаменело. Только желваки ходили под скулами да пальцы медленно сжимались и разжимались, будто пытаясь нащупать что-то невидимое.
- Твою ж мать… - выдохнул кто-то за спиной.
Виновника определили быстро. Собственно, и определять-то не пришлось: кто настраивал синхронизатор, тот и виноват. А настраивал Трофимыч. Значит, Трофимыч.
Разбирательство было недолгим. Майор Евстафьев долго молча разглядывал искореженную лопасть, потом перевёл взгляд на Трофимыча. В цехе стояла такая тишина, что слышно было, как потрескивает остывающий двигатель.
- Василий Трофимыч, - сказал Евстафьев, и в голосе его не было ни гнева, ни угрозы - только усталость, какая бывает у человека, вынужденного делать неприятную, но необходимую работу. - Ты как это… как же ты так?
Трофимыч молчал. Что тут скажешь? Оправдываться? Глупо. Объяснять, что устал, что отвлекли, что руки сами? Ещё глупее. Война оправданий не принимает. На войне есть только результат. Результат был перед глазами - пропеллер, который теперь годился только в металлолом.
- Я понимаю, - продолжал Евстафьев, понизив голос, чтобы не слышали остальные. - Пятая смена. У всех нервы. Но ты пойми и меня?
Он помолчал, достал папиросу, закурил, выпустил дым в сторону.
- Под трибунал отдавать не буду, - сказал он наконец. - Не заслужил. И не вредитель ты, я знаю. Но за пропеллер заплатишь. Из зарплаты вычтем. По частям, чтоб семью с голоду не уморить, но вычтем всё, до копейки. Справедливо?
- Справедливо, - ответил Трофимыч глухо.
- Ну вот и договорились. - Евстафьев затянулся, бросил окурок на бетонный пол, затоптал сапогом. - Иди работай. Война сама себя не выиграет.
Трофимыч кивнул и пошёл к своему верстаку. Спина его была прямая, шаг - ровный, лицо - бесстрастное. Только тот, кто знал его много лет, мог бы заметить, что плечи чуть опущены, а в глазах появилось что-то новое - не страх, не обида, а глухая, застарелая тоска, какая бывает у людей, столкнувшихся с несправедливостью, против которой они бессильны.
---
Домой он вернулся поздно. Уже стемнело, на улице моросил мелкий, противный дождь. Трофимыч вошёл, снял кепку, повесил на гвоздь у двери, стянул сапоги. Паша, хлопотавшая у печки, обернулась, взглянула на него - и ничего не спросила. Она давно научилась читать по его лицу: по складкам у рта, по взгляду, по тому, как он вешает кепку (сегодня - медленно, словно через силу). Просто молча поставила перед ним миску с супом - жидким, почти прозрачным, в котором плавали несколько картофельных долек и пара бледных листиков крапивы. Суп был таким, каким он был всегда в последние месяцы: не еда, а так, одно название.