Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 50)

Полковники недовольно зашевелились. Однако Сургутов остановил их движения одной фразой:

— Ну что же, не возражаю.

Генерал нажал на селекторную кнопку и произнес:

— Лидочка, вызови ко мне Кареева и порежь нам там лимончик с семгой.

После чего откинулся на спинку стула и забарабанил по столешнице костяшками пальцев. В кабинете Сургутова наступило временное молчание. Но это ведь тоже некая разновидность словесного жанра. Может быть, даже самого главного из всех. Думать всегда лучше, чем говорить. Более того. Даже думать неправильно лучше, чем не думать вообще.

Вскоре Лида внесла поднос с закуской, а затем в кабинет вошел и майор Кареев. Семь мужчин стоя возле круглого «гостевого» столика молча, после краткого тоста Сургутова помянули заслуженного генерала Буданова, павшего на боевом посту. Затем уселись.

— Итак, рассказывай свою версию, — сказал Василий Степанович, посасывая дольку лимона.

— Это, как я уже говорил, не версия, — ответил Муромцев. — Это то, что мы все привыкли называть истиной, хотя не для всех она далеко одна и та же, каждый относится к ней по-своему, а многие и вовсе считают ее ложью, так удобнее. Истина, конечно же, всегда одна, просто она напоминает кочан капусты, кому-то нравятся ее листья, кому-то — кочерыжка внутри. А кто-то и вовсе предпочитает капустную грядку без капусты.

— Ладно, оставь свои философские присказки. Ты что же, знаешь, кто убил Буданова?

— Знаю. И кто виноват в гибели моих ребят на объекте в Лосином Острове. И вообще — кто за всем этим стоит.

— Как «кто»? Профессор Мориарти, как вы его называете.

— Нет. Он только в самом начале имел дело с Хадсоном, да и то косвенное. От безысходности. Но во всей этой истории главную роль играли другие люди. Конечно, за Ильей Гавриловичем Тортошиным гонялись, и еще будут гоняться и охотиться, пока мы его не найдем первыми, все кому не лень. Он представляет слишком большую ценность для науки и является носителем огромной, стратегически важной информации.

— Это мы знаем, — сказал полковник Смышляев. — И про корпорацию «Blue Light», и про «оценщиков» с «процентщиками» и «менялами». А что дальше-то?

— Да. Не темни, — добавил Тарута.

— Ты хочешь сказать, что есть еще кто-то, кто включился в эту гонку? — спросил Рогов. — Уж не японцы ли?

— Нет, не японцы. И не китайцы. Свои.

— Как это понимать? — задал вопрос Сургутов.

— А вам к столу одни капустные листья подать или сразу кочерыжку? — отозвался Муромцев.

— Ты у меня дождешься со своими остротами!

— Ладно. Тень на плетень больше наводить не буду. Лучше выпьем.

Муромцев разлил остатки коньяка по рюмкам, а генерал вытащил из ящика вторую бутылку. У него там, судя по всему, был целый склад.

— Продолжай, — сказал Василий Степанович.

— Так вот. Моя версия, думаю, полностью совпадет с версией Афанасия Никитича. Просто он, как более умный человек, догадался обо всем раньше меня.

— Ты мне льстишь, Петя, — улыбнулся ветеран спецслужб. — Какой от меня, старого хлама, прок?

— Будет вам! Вы еще многим сто очков вперед дадите. Но сейчас не об этом. Видите ли, господа генералы и полковники, наука и искусство, по моему глубокому убеждению, это два главных рычага человечества, которые не дают ему скатиться вниз, в пропасть. Не только удерживают, но и постоянно поднимают все выше и выше, к горнему небу. Знания, красота и чистота мыслей — вот основа всего. Это та самая платформа, на которой стоят люди, а не рептилоиды. Хотя понятие «рептилоид», конечно же, условное.

— Ты еще стихами заговори, — проворчал Тарута.

— А что? Поэзия также относится к категории того немного прекрасного, что еще есть в нашей жизни. Умел бы — заговорил. Запел бы даже, если бы был голос, как у Хворостовского. Но поскольку бог такого таланта не дал, продолжу по-своему. В той же науке, да и в искусстве тоже, к сожалению, наиболее развиты одни из самых больших пороков, присущих человеку. Это гордыня и зависть. Вот они-то и нарушают всю гармонию этих двух сфер деятельности, а также и всю симфонию мира.

— Ты поближе к теме, — напомнил Рогов. — Развел тут какую-то какофонию…

— А мне нравится, как он излагает, приятно слушать, — возразил Смышляев.

— А я начинаю понимать, куда он ведет, — произнес Сургутов. — К окружению Тортошина. У которых еще больше гордыни, чем у того самого. А уж зависти хоть отбавляй.

— Верно, Василий Степанович, — улыбнулся Муромцев. — Поэтому-то они, эти люди, и заварили всю кашу. Чтобы отодвинуть Профессора, а лучше — вообще убрать, убить, то есть, а самим занять в науке его место. Тогда не им, а тобой заинтересуются всякие транснациональные корпорации с «оценщиками» и «процентщиками», да и гоняться за тобой не надо будет, сам на дорогу с фонарем выйдешь, станешь сигналить: вот он я, тут вот жду, берите, возьму недорого. Однако есть одна только незадача: как найти самого Тортошина, чтобы его с лавки скинуть? Он ведь и сам быстро бегает. Для этого и понадобился я. Поскольку я профессионал и умею искать. И находить.

Тарута вновь проворчал:

— Профессионал… Чего ж тогда не нашел?

— Да сейчас это уже и не нужно, — отмахнулся от него Муромцев. — Вопрос с повестки дня снят. Я даже считаю, что Илья Гаврилович сам вскоре объявится.

После минутного молчания вопрос задал полковник Рогов:

— Так кто же эти люди?

— Те, кто подключил меня к этой игре наперегонки. Кто втянул меня в проекты «Рептилии» и «Голубая кровь». Федосеев и Егоршин.

Наступила еще одна пауза. Первым ее нарушил Афанасий Никитич, не удержавшись от одобрительных хлопков в ладоши.

— Браво! — сказал он. — Я в тебе, Петр Данилович, не ошибся. Ты умный малый. Пожалуй, умнее меня будешь.

— Спасибо, учитель, — скромно улыбнулся Муромцев. — Я просто следую вашим мыслям. А теперь, когда я объяснил мотивы, скажу еще, что они оба очень большие хитрецы. Один якобы в монахи подался, другой делал вид, что всячески мне помогает в расследовании. Но сам использовал мои наработки. Опережал меня всегда на шаг. Знал, на какой объект поместили Гринева. Имея доступ к альфа-суматриптану, ликвидировал его, а заодно и Лепехина с Бобровым. Устроил в своей лаборатории инсценировку с взломом сейфа. Потом решил и вовсе меня убрать, как лишнего в этой игре. Нанял кого-то, но у того не получилось. А может быть, это Егоршин в меня стрелял прошлой ночью. Не исключено. Так или иначе, но делать это качественно они не умеют. Поскольку занимались всю жизнь другим. Потому-то я и остался жив. А вот генерала Буданова убрать сумели. Но это было проще. Чего стоило тому же Валентину приехать на дачу к Глебу Викторовичу и воспользоваться тем же альфа-суматриптаном? Не повезло ему только в том, что там не оказалось Тортошина. Тот, судя по всему, уже сменил среду обитания. Что ж, придется искать заново.

— А где сейчас Федосеев? — спросил Сургутов, разливая по рюмкам коньяк.

— Исчез, — ответил вместо Муромцева Кареев. — Так же как и Ирина Буданова. Она же и пыталась отравить этим чертовым альфа-суматриптаном Петра Даниловича. Да тот вовремя текилы нахлебался.

— Да, это так, — кивнул Муромцев. — И как ни горько мне это признать, но она всегда была заодно вместе с ними. И тоже очень ловко водила меня за нос.

Он залпом выпил свою рюмку, ни с кем не чокаясь.

— Ладно, не переживай так, — утешил его Афанасий Никитич. — Найдешь другую. Ты парень видный. Любая за тобой вприпрыжку побежит.

— Любой не надо, — сумрачно отозвался Муромцев. — Мне именно эта была нужна. И у меня сейчас такое ощущение, что я опять Егоршину дуэль проиграл.

Некоторое время вновь все молчали. Наконец, Бортников с облегчением произнес:

— Ну вот, благодаря умнику Пете, все и разъяснилось. Думаю, Василий, не далек тот день, когда он займет твое место. А вы, полковники, у него в замах окажетесь. Так что, уже сейчас будьте с ним повежливее.

— Да мы что? — смутился Смышляев. — Мы не против.

— Ты за себя говори, — буркнул ему Тарута.

— А мне вообще все равно, — добавил Рогов.

— И что теперь? — несколько разочарованно спросил Сургутов. — Мне эти твои «капустные листья» не очень нравятся.

— Мне тоже, — кивнул Муромцев. — Тогда могу предложить кочерыжку.

Он подошел к селекторной связи, нажал нужную кнопку и произнес:

— Лида, запускай следующего.

Когда дверь открылась и в кабинет вошел Федосеев, то нервы у Бортникова не выдержали. Возраст все-таки… Он изменился в лице, поднялся со стула, выронил свой костыль, стал заваливаться набок, упал. Муромцев поспешил к нему, поднял старика с пола и заботливо отвел к удобному креслу.

— Сидите, Афанасий Никитич, что вы так разволновались? Все уже кончилось. Надо уметь проигрывать. Хотя… Вы сами учили меня тому, что проигрывать никогда нельзя. Можно лишь претерпеть временное поражение. А победа всегда будет за нами. Но времена изменились. И нужны другие методы. Более гибкие, человечные. Да что я говорю! Кого мне учить? Я ведь вас действительно уважаю. И это правда. Я даже во многом разделяю ваши взгляды. И то, что вы делали, — вы делали из идейных соображений. По воле души и сердца, а не из-за каких-то там корыстных интересов. Но вы переступили черту. И вот смерть ребят, Боброва и Лепехина, я вам не прощу уже никогда.

— Да… я все делал… исключительно… ради национальной безопасности России… — едва слышно отозвался Бортников, держась рукой за левую сторону груди.