Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 52)
— А что? Правильно поступил, — одобрительно произнес полковник Тарута. — Я бы на его месте сделал то же самое.
— Последний вопрос, Афанасий Никитич. В октябре вы подарили бутылку коньяка «Ной» с альфа-суматриптаном генералу Буданову. Уже тогда хотели с ним покончить?
Бортников только кивнул и пожал плечами. Дескать, такая мелочь, чего спрашиваешь? А Муромцев продолжил. Скорее для самого себя, чем для всех слушателей.
— Вот ведь как забавно судьба со всеми нами играет. Глеб Викторович пить не стал. Перепрезентовал коньяк Егоршину. Валя отвез его домой и поставил в бар. Сам тоже не пил. И эта проклятая бутылка ждала своего часа целых два с половиной месяца, пока не дождалась такого дурня и любителя «Ноя», как я. К чему бы это? Что это за знак свыше? Нет, во всех мистических тайнах мира нам не разобраться никогда.
— Ничего, — отозвался Сургутов. — Ты разберешься. Тебе не впервой.
Афанасий Никитич стал медленно и тяжело подниматься из кресла.
— Где мой костыль? — спросил он. — Устал я. Пора и на покой… Сердце чего-то побаливает.
Муромцев подал ему его костыль.
— Спасибо, Петя. Ты береги себя. Такие люди нам все равно всегда нужны. И — прости, если что не так. Не надо меня провожать, сам дорогу знаю.
Кареев, взглянув на генерала Сургутова, встал у двери, чтобы загородить выход. Бортников усмехнулся.
— Леня, пропусти, — твердо произнес Муромцев, понявший сейчас Афанасия Никитича лучше всех прочих.
Кареев отошел в сторону.
Ветеран спецслужб, опираясь на костыль, вышел в приемную, закрыв за собой дверь. А еще через пару минут прозвучал выстрел. И тотчас же вслед за ним — пронзительный выкрик Лиды.
Все, кто находился в кабинете Сургутова, замерли. И некоторое время молчали.
— Вот и все, — произнес, наконец, Муромцев.
— А похоронить надо все равно с почестями, — сказал Тарута.
— Это уж само собой, — согласился Рогов.
— Списком приглашенных на церемонию я займусь лично, — добавил Смышляев.
Через неделю встречали Новый год. Днем друзья и соратники Муромцева собрались в «Элефанте», вечером должны были разъехаться по своим домам и семьям. Но расставание затягивалось. Так уж всегда бывает, когда есть о чем вспомнить и поговорить. Да еще надо было обмыть новую звездочку на его погонах.
Ирина звонила Петру каждые полчаса, а он все отвечал, что «уже едет». Наконец она не выдержала и просто прокричала в трубку, что «можешь, в таком случае, вообще отправляться к черту!». Тут он понял, что действительно эту дружескую попойку пора бы и заканчивать. Да и оставались-то за столом только Алеша и Леонид, другие уже рассеялись.
— Все, я домой, — сказал Кареев, выпивая последнюю рюмку.
— А я сейчас к одной хорошенькой рептилии поеду, — отозвался Федосеев.
— А может, ко мне? — предложил Муромцев.
Ответа он так и не дождался, поскольку неожиданно для себя задремал. Но через полчаса очнулся, взбодрился чашкой кофе и поехал к Ирине. Как раз успел к праздничному ужину. Правда, перед тем как сесть к столу, успел получить от любимой женщины несколько легких тумаков. А потом они пили сухое красное вино, шутили, целовались, смеялись…
Горели свечи, экран телевизора выглядел сейчас, как «Черный квадрат» Малевича, с улицы сквозь пластиковые окна не доносилось ни звука.
— Помнишь, совсем недавно, месяца два назад я спросила у тебя: а что теперь делать? — произнесла вдруг Ирина. — Мы сидели в пабе на Смоленской. Еще Алешка был. Я имела в виду не нечто сиюминутное, а то, что, возможно, определит дальнейшую жизнь. Судьбу. Нашу, общую. А ты ответил: «Будем пить вино, ловить смех, немного грустить, по мере сил умнеть и наслаждаться жизнью, пока она вдруг не кончится». И я почему-то сразу успокоилась. И все тревоги исчезли.
— Не помню, чтобы я говорил нечто такое, — лукаво ответил он. — Но раз сказал, значит, был трезв. И ведь это правда. Что еще делать в жизни? Кроме всего перечисленного. Вот только «умнеть» я бы поставил на первое место. Даже впереди «любви и наслаждений».
— А я как же?
— А ты — особая статья расходов.
— Нет, ты все-таки неисправимый. Но мне с тобой хорошо. Другого не надо. Я люблю тебя.
— Где-то я уже эти слова слышал. Ах да! Каждая моя новая подруга об этом говорит.
— Ну что за идиот!
До Нового года оставался час. Они помянули Глеба Викторовича.
— Знал бы ты, как мне жалко деда, — сказала Ирина.
— Понимаю. Мне и Афанасия Никитича жаль. Несмотря ни на что. Просто их время ушло. Как когда-нибудь уйдет и наше. Жизнь, к сожалению, действительно иногда кончается. Поэтому надо еще многое успеть. Продолжать делать дело.
В это время зазвонил стационарный телефон. Муромцев снял трубку. И услышал уже хорошо знакомый голос с легкой хрипотцой.
— Поздравляю! — сказал профессор Тортошин. — Буду краток, потому как знаю, что вам там сейчас не до меня, старика. Целуетесь, наверное, шампанское открываете. Дело молодое. Огромный привет Ирине.
— Обязательно передам, Илья Гаврилович. Да вы и сами с ней можете переговорить.
— Не стоит. Хочу с вами, Петр, парой фраз перекинуться. Я уже в курсе того, что случилось с Будановым и Бортниковым. Но они сами себе яму вырыли. Хотя мне их будет очень не хватать. Однако я о другом. В Библии сказано: «Живите и размножайтесь». Вот это-то меня и смущает.
— Почему?
— Потому что сроку этому приходит конец. Скоро невозможными станут не только наука, полеты в космос, искусство и все прочее. Но вся жизнь людей превратится в тотальную войну за выживание. И это будут не виртуальные войны с какими-то орками и гоблинами. Афанасий, наверное, просветил вас насчет «менял», «оценщиков» и «процентщиков»?
— Да.
— Так вот они-то первыми поняли это. Потому и выжигают пространство для будущих поселений рептилоидов.
— А как этого избежать?
— Не знаю.
— Возвращайтесь в науку, Илья Гаврилович. Лаборатория вас ждет.
— Подумаю. Но я закончу свою мысль. Они хотят оставить на Земле только один миллиард самых здоровых рептилоидов. Больше планете и не требуется. Но это будет уже другая Земля.
— А кто же возьмется за выполнение такой задачи, кто будет решать, кому жить, а кому умирать?
— Сам вирус. Речь не идет об уничтожении тех или иных групп людей. Это примитивный способ. Речь идет об «умных вирусах», убирающих тот или иной тип человека. Агрессивный, нежизнеспособный, фанатичный, талантливый, дебильный, умный, и так далее. И это не сказки. Работа в этом направлении не только идет, она уже близка к завершению. Так что «Живите и размножайтесь» — это уже не для человечества.
Тортошин замолчал, а Муромцев, вспомнив, спросил:
— Илья Гаврилович, у вас сохранились фото и видеоматериалы Томаса Кастелло с закрытой «Зоны-51»?
— Конечно, они в надежном месте. Я дам вам посмотреть. Когда мы встретимся.
— А когда?
— Скоро. В новом году. На вашей свадьбе. — И он повесил трубку.
Петр посмотрел на Ирину и улыбнулся.
— Тебе привет, — сказал он. — Обещал быть твоим посаженым отцом на свадьбе. Так что ты давай не затягивай там с разводом. И уж извини, свидетелем у меня будет Алеша.
Потом они вышли на балкон с бокалами шампанского и смотрели на салютующую Москву.[3]
Алексей Филиппов
ОЧЕРЕДНОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ
Рассказ
Раннее утро. Благотворная прохлада. Еле заметный ветерок раскрывает бутоны роскошных роз в просыпающихся садах. Аромат цветущего миндаля, еще не побежденный пыльным зноем и дымом костров, рождает в душе ожидание счастливого праздника. С высокого минарета призвал к молитве муэдзин. Скоро оживает городская базарная площадь. Торговцы, зевая и потягиваясь, открывают пологи своих лавок, отодвигают тяжелые засовы на дверях кладовых и раскладывают товары напоказ покупателям. Впереди долгий и жаркий день. Все как обычно…
Но что это? Человек нетвердой походкой вышел из-за лавки медника. Сделал шаг, второй… Споткнулся, едва не упал, еще шаг… Бледное лицо его сводило судорогой, из носа сочилась алая кровь. Словно больного ребенка, прижимал он к груди левую руку. Еще шаг, и силы оставили его. Страдалец упал. Торговцы, тотчас же бросив свои дела, подбежали к упавшему незнакомцу. Тот что-то силился сказать, но язык не слушался его. И только два слова удалось разобрать свидетелям ужасных страданий умирающего человека.
— Слепая змея, — наряду с непонятным бормотанием выдохнул он. — Не осле…
Мухаммед Бируни сидел у открытого окна и думал. Перед ним лежал большой лист самаркандской бумаги, тростниковый калам и острый нож. Сегодня Мухаммед решил начать новую книгу о звездах. Он давно размышлял о ней и вот сейчас решился: заточил калам на специальной костяной подставке, достал с полки чернильницу, вздохнул, словно перед дальней дорогой, и осторожно вывел первые строки:
«Я должен рассказать об искусстве приговоров звезд…»
Закончить предложение не удалось: внизу, под окнами, на базарной площади, громко и тревожно кричали. Бируни глянул в окно и увидел стоящего на площади человека, который правой ладонью прижимал к груди левую руку. Через мгновение человек упал, к нему сбегались со всех сторон торговцы. Мухаммед велел слуге разузнать, в чем там дело. Слуга у Бируни Ибрагим удивительно скор на ногу, и доклад не заставил себя долго ждать:
— Человек умер. Говорят, что его укусила слепая змея.