Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 49)

— Вас и без меня уволят, — сердито бросил Муромцев и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

— Что случилось? — испуганно спросила генеральская секретарша Лида. — На вас лица нет.

— А оно здесь нужно? — ответил ей подполковник.

Вернувшись к себе, где его уже поджидали все ребята, он поставил задачу и четко распределил обязанности:

— Значит, так. Готовность — десять минут. Две служебные машины к подъезду. В первой — я, Холмогоров, Тер-Маркарян и Отрошенко. Во второй — Родионов, Кузнецов и Ломидзе. Это группа прикрытия. Все с личным оружием. Еще неизвестно, какие сюрпризы нас там подстерегают, с чем и с кем придется столкнуться. Кареев работает по своему плану. Губайдулин остается здесь, на связи. Арсений и Трынов — к дому Федосеева. К нему не входить, ждать снаружи. Если Алексей выйдет, не задерживать и следовать за ним. Штокман и Капустин — к Будановой. А вот им — прямо к ней в квартиру.

— А если не пустит? — спросил Игорь.

— А если начнет не пускать и возмущаться, вежливо наденьте на нее наручники и объясните, что это для ее же пользы. Сошлитесь на мой приказ. И беречь как зеницу ока.

— Это шутка? — задал вопрос непонятливый Капустин.

Муромцев в ответ только улыбнулся и похлопал его по плечу. Затем добавил, обращаясь к Холмогорову:

— Захвати на всякий случай судмедэксперта. Не опоздать бы.

Поездка до Петелинки заняла полтора часа. По дороге в головной машине все молчали, лишь в самом начале Холмогоров спросил:

— Думаете, за Тортошиным могут и другие выехать? Хадсоны всякие, «менялы»…

— То-то и оно, — отозвался Муромцев.

— А если генерал нас вообще на порог не пустит?

— В щель влезете.

Однако «гостей» на даче Буданова не оказалось. Дом вообще был пуст. Если не считать самого хозяина, безжизненно развалившегося в кресле у потухшего камина. Лицо генерала было искажено ужасом. На столике стояла бутылка коньяка, две рюмки. Значит, посетитель все-таки был. Но самого Тортошина и след простыл. Или он уже не жил на даче Глеба Викторовича, а здесь был кто-то другой? Скорее всего, именно так. Иначе во втором кресле в точно такой же позе расположился бы и сам Мориарти.

— Смерть наступила около полуночи, — сказал судмедэксперт. — Только не пойму от чего?

— Альфа-суматриптан, — коротко отозвался Муромцев. — Мне эта микстура от головной боли хорошо знакома, на себе испытал.

— А как тогда выжили? — удивился судмедэксперт.

— А я вообще живучий, — усмехнулся подполковник. — Потому и не генерал.

Весть о смерти Глеба Викторовича Буданова достигла Лубянки еще раньше, чем туда вернулся Муромцев. В кабинете Сургутова сидели все три зама-полковника и Афанасий Никитич. Обсуждали печальную новость.

— Да-а, какой был человек… Золото. Таких больше нет и не будет, — говорил Бортников.

— Чего в дверях застыл? — бросил Муромцеву Сургутов. — Садись уж. Надо было тебе еще вчера вечером к Буданову отправиться, коли уж ты такой догадливый. Эх, Петя, Петя… Нет в тебе инициативы.

— Нет, — согласился Муромцев. — Одно раболепие только и осталось.

— Ну, что теперь скажешь, умник? — спросил у него Тарута. — Опять Тортошина упустил? А если знал, что Профессор обитает на даче у Глеба Викторовича, то почему нас в известность не поставил?

— Да он просто не успел, — вступился за Муромцева Афанасий Никитич. — Времени мало было.

— Скажу по секрету: операция была строго конфиденциальной, — добавил Сургутов. — Все было тщательно взвешено и проводилось под моим личным контролем. Нельзя было допустить ни малейшей утечки информации. Так что вы особо Муромцева не корите. Он сделал все, что было в его силах. Просто противник вновь оказался хитрее и изворотливее.

— Значит, утечка все-таки произошла, — предположил Рогов. — И я сильно подозреваю, что именно из окружения Петра Даниловича.

— А вот с этим мы еще будем разбираться, — пообещал генерал.

— Нет, но как ловко этот Мориарти все продумал: прятаться там, где его никогда сроду искать бы не стали — на даче генерала КГБ! — с восхищением произнес Смышляев. — Что вы там все время говорили о рыбаке и рыбке? Вот вам и налим под корягой, у самого нашего носа.

— Даже я этого не мог предположить, — вздохнул Афанасий Никитич. — А ведь мы с Глебом Викторовичем почти соседи. Правда, я к нему редко в гости захаживал. А Тортошин наверняка где-нибудь в мансарде жил. Да посмеивался.

— Зачем в мансарде? У Буданова дача на сто комнат, так я думаю, — усмехнулся Смышляев. — Да бункер на случай ядерной войны, уверен в этом.

— А я знаю, кто предупредил Буданова и Тортошина, — сказал Тарута.

— Кто? — спросил Сургутов.

— Да кто же еще, кроме этой Ирочки — вдовы Егоршина и жены Муромцева, а по совместительству и внучки генерала?

Тут уж все посмотрели на полковника Таруту, как на небезопасного больного. Первым высказался Бортников:

— Во-первых, никакая она не вдова, поскольку Егоршин жив, просто ушел в монахи. Как говорится: не из мира сего, а от мира сего. Во-вторых, Ирина Викторовна пока еще не жена Пети, а невеста, насколько я знаю. Да и это еще не факт. А в-третьих, именно она-то, как я понимаю, и навела его на след Тортошина. Вольно или невольно.

— Какая разница! — буркнул Тарута. — Вы, Афанасий Никитич, к словам не цепляйтесь. А раз навела, то и теперь должна знать, где этот налим новое лежбище выискал. С ней бы тоже разобраться.

Слово взял Рогов:

— Так или иначе, но Муромцев сработал грамотно. Одного не пойму: чего он туда еще на танке не поехал? Зачем такой вооруженный до зубов эскорт, да еще в элитный поселок ветеранов КГБ? Над нами же сейчас вся пресса смеяться начнет!

— Он что, думал, что Буданов с Тортошиным начнут из пулеметов с чердака отстреливаться? — подхватил Тарута. — Как Буденный с Ворошиловым. Ох, не дай бог, вся эта клоунада в печать просочится.

— Вот пусть сам Муромцев с прессой и объясняется, — сказал Смышляев. — Но я думаю, он поступил правильно. Был риск, что Профессора может упаковать кто-то из охотников — вражеских спецслужб. Подстраховаться не лишнее.

— А вот зачем Буданов его у себя на даче прятал — это вопрос, — подал голос Рогов. — И вопрос очень для всех нас неудобный.

— Да еще прятал на свою же голову, он же его и убил, — высказался Смышляев.

— Тоже не факт, — возразил Бортников. — Во-первых, мотив? Ему же там жилось очень удобно. Во-вторых… Да и «во-первых» достаточно.

— А кто же тогда виновен в смерти генерала Буданова? — спросил Сургутов. — У вас есть на этот счет какие-либо соображения, Афанасий Никитич?

— Есть. Но я их пока попридержу. Подожду, что Петр Данилович скажет. Выслушаем его версии. Думаю, мы с ним сойдемся во мнениях.

— Темное все это дело, — вздохнул Тарута. — Оно у меня уже в печенках сидит, честное слово. А на носу Новый год.

— И что ты хочешь этим сказать? — задал вопрос Сургутов. — И вообще: какая разница, что там у тебя на носу?

— Я, Василий Степанович, хочу сказать только одно. Убийство заслуженного работника КГБ ни в коем случае нельзя афишировать. Его смерть можно представить лишь либо как несчастный случай, либо как какой-нибудь инфаркт с инсультом. И похоронить со всеми полагающимися почестями.

— Это верно, — согласился Смышляев. — Похоронами займусь я. Церемонии знаю. Надо только список приглашенных согласовать.

А Рогов добавил:

— И вообще закрыть к чертям собачьим это дело, все равно нам за этим Мориарти не угнаться. Пусть катится куда хочет. Надоел.

— Вот-вот, — согласился Тарута. — И я о том же. Новый год на носу.

— Кто о чем, а вшивый все о бане, — проворчал Сургутов. — Ладно. Давайте, что ли, помянем генерала по-человечески?

Он вытащил из ящика стола бутылку коньяка. Муромцев, сидевший в сторонке ото всех, слушавший их болтовню и посмеивающийся про себя, наконец, не выдержал.

— Знаете, чем лечится словесная диарея? — спросил он.

Тут уж на него глянули, как на очнувшуюся мумию фараона.

— Ну? — хмуро поинтересовался Сургутов.

— Сменой жанра. Это когда от водевиля переходят к драме. От басен к лирике. Или наоборот. От скучного романа к юморескам. Главное, перейти в новое словесное русло. Как сменить белье.

— Поясни.

— Тут Афанасий Никитич интересовался моей версией происшедшего, так я не против того, чтобы ее изложить. Пришло время. Хотя и насчет коньяка не возражаю. Помянуть Глеба Викторовича надо. Вот только нужно решить: что прежде? Пить или бить? Коньяк или истина?

— А можно ведь и то и другое, — предложил Смышляев.

— Правильно, — согласился Сургутов. — И версию твою выслушаем, и долг памяти отдадим. Одновременно. Я только что-то насчет «истины» не понял?

— А я все объясню. Только, Василий Степанович, прошу вас пригласить сюда еще и моего заместителя майора Кареева. Он ведь тоже участвовал в операции и немало потрудился.