Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 47)

«Вот и проявился, наконец», — подумал Муромцев, почему-то ожидая чего-то подобного.

— Слушаю вас, Илья Гаврилович, — сказал он, делая знак Ирине, чтобы она не уходила. — Как здоровье?

— Ничего, нормально. Сердце иногда пошаливает. Давление скачет.

Голос был с легкой хрипотцой, но звучал радостно, по-юношески. Наверное, и сам он до сих пор выглядел моложаво.

— А вы меньше волнуйтесь и больше двигайтесь. Хотя последнее тоже ни к чему. За вами и так не угнаться.

— Вот об этом я и хотел с вами переговорить, Петр. Можно вас так называть, без отчества?

— Ну, конечно! Я буду этому только рад, — повторил он фразу Ирины.

— А вы знаете, я ведь вас вспомнил. Вы посещали мои лекции в конце восьмидесятых. Правда, недолго.

— Да, я был не слишком радивым студентом. Гранит науки давался мне с трудом. Не то что Федосееву или Егоршину.

— Согласен, из них толк вышел. Мои любимые ученики. Как там, кстати, они поживают?

— Все нормально, Илья Гаврилович. Один уже в монастыре. Другой пока в биологии застрял.

— Ладно, передавайте им при случае мои самые искренние пожелания и напутствия. И Афанасию тоже. Вы ведь теперь вместе служите?

Странный у них получался разговор. Словно двух старых, но давно не видевшихся знакомых.

— А Буданову что передать? — спросил, на всякий случай, Муромцев, бросив пробный шар.

— А это уже внучка сделает, — ответил Профессор. И добавил: — Она — умница. Тоже многого могла бы достичь на нашем поприще, если бы не вы.

— Мы?

— Ну да, оба. Валентин и вы, Петр. Любовь — делу помеха.

— Это я знаю. Но можно ведь как-то и совмещать?

— Не получится. Или — или. Либо ты всецело отдаешься науке, либо живешь личной жизнью. Иначе никогда не докопаешься до сердцевины истины. По крайней мере, я всегда придерживался этого правила.

— А вы, стало быть, докопались?

— Как сказать… Но всегда был к ней близок. В шаге. Может, еще и получится. Время есть. И знаете еще что? Берегите Ирину. Она того стоит. Я всегда относился к ней как к своей дочери. У самого-то детей нет. Теперь даже жалеть начал.

Беседа все больше стала приобретать какой-то семейный нравоучительный оттенок. Разговор дедушки с внуком. Заслуженного пенсионера со старшеклассником. Но Муромцеву было все интересно. И он пожалел, что Кузнецов больше не следит за радиоэфиром. Хотя наверняка Профессор звонит с чужой сим-карты. А квартира Будановой с прослушки тоже снята.

— А где вы сейчас? — спросил на всякий случай Муромцев.

— Не важно. Но вы меня больше не ищите. Это бесполезно.

— Почему? За вами ведь и другие бегают. Разве не знаете? Охотников много.

— Вот именно поэтому. Не подставляйте свою голову под удар. Успокойтесь и живите с Ириной. Поженитесь. А обо мне больше не думайте.

— Но я не могу не думать. Дело-то еще не закрыто.

— А какое дело? Я разве совершил что-то противозаконное? Кого-то убил, ограбил? Или продал что-то вражеской разведке?

— А нет?

— Нет, конечно.

— А смерти на Лосином острове? А Чохов?

— Ничего об этом не знаю. Гринев и Чохов крутились возле меня, когда я еще сотрудничал с Хадсоном, да и то просто потому, что мне некуда было деваться. Потом-то я разобрался, что к чему, и порвал с ними со всеми все контакты. А о Лосином острове вообще слышу впервые.

— А кража в Институте биологии и генетики? Кому были нужны результаты последних исследований?

— Хадсону. Тут вы правы. Но и здесь я ни при чем.

— А не вы разве просили Ирину узнать у Фуфанова код сейфа?

Тортошин в ответ только рассмеялся.

— Да вы понимаете, о чем говорите? Я, профессор, буду заниматься какой-то дешевой уголовщиной? Да еще Ирину к этому подключать? Лабораторные исследования по этим двум проектам мне не нужны, сам все отлично знаю. Я ведь в одиночку ушел далеко вперед целого института.

— Похвально.

— Вы меня там, случайно, не «пишите»? — забеспокоился Илья Гаврилович.

— Нет. Это честно.

— Хорошо, верю. Не хотелось бы, чтобы сюда среди ночи вдруг нагрянули ваши бойцы с автоматами. Еще пальбу устроят… Помешают работе ума. А у меня давление скакнет.

— Никто не приедет. Кроме меня одного. Если вы скажете — куда.

Профессор помолчал.

— Вы, Петя, идете по ложному следу, — произнес он. — Кто-то вас намеренно путает. Кто — не знаю. А Хадсону я однажды передал кое-какие бумаги, но материалы не представляли никакой ценности, они были устаревшие. А некоторые я специально исказил, сфальсифицировал. А потом и вовсе исчез. Чтобы больше не приставал и не морочил мне голову.

Муромцев подумал, что он, скорее всего, говорит правду. Оставалось последнее.

— Но почему вы тогда от меня прячетесь? Хотелось бы поговорить не по телефону, а тет-а-тет. Я вам гарантирую, что никакого ареста не последует.

— Да я этого и не боюсь. Просто говорить больше не о чем. Пора заканчивать. А Россия — велика, — добавил Тортошин. — Уголок для покоя и работы всегда найдется. Буду смотреть на перелетных птичек и заниматься любимым делом. В одиночестве. Прощайте.

И он повесил трубку. Тоже самое, но минуту спустя, продолжая слушать короткие гудки, словно Профессор мог вернуться из телефонной пустоты, сделал и Муромцев.

— И что? — спросила Буданова.

— А ничего, — отозвался он.

— Но что-то же он тебе сказал?

Петр долгим взглядом посмотрел на нее, помолчал, потом все же ответил:

— Что я не туда иду. И что нам надо пожениться.

— А ты?

— А я с ним согласился. Теперь дело за тобой.

Ирина была явно разочарована его словами и тоном.

— Я подумаю и решу, — с вызовом ответила она.

— На это у тебя нет времени.

— Это еще почему?

— Потому что я сам могу передумать, — улыбнулся он. — Так что решать тебе придется сию минуту. Ты готова выйти за меня замуж?

— Готова, — наконец-то улыбнулась и она тоже.

Они обнялись и скрепили свой «брачный контракт» поцелуем.

— Тогда надо получить благословение у твоих родителей, — чуть позже произнес Петр. — Но поскольку ехать за ним в Америку далековато, завтра же отправимся к твоему дедушке. Глеб Викторович также имеет на это полное право. Икона у него найдется?

— Полный дом. Он сам из церкви в Сходне не вылезает.

В голове у Муромцева что-то вспыхнуло. Озарило мозг.