Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 45)

— Просто апокалипсис какой-то.

— Так тогда и мы думали. Респираторы не снимали круглосуточно. По Свердловску ежечасно курсировали микроавтобусы с включенными даже днем фарами и громкоговорителями: предупреждали не выходить из домов. Картина Босха. Словом, ситуация практически вышла из-под контроля.

— А как же разрешилась?

— К этому времени в город уже стали съезжаться чекисты из Москвы. Они-то знали, в чем дело. Причина была ясна. Прислали профессора Никифорова, который в КГБ занимался особо опасными инфекциями. Но специфики лечения и он не знал. Применялись обыкновенные антибиотики. Проводилась принудительная массовая вакцинация. Доставили вакцину из Тбилиси, там тоже был подобный «объект». Она не помогла. А потому, что в Свердловске произошел выброс смеси бактерии сибирской язвы с вирусом Марбурга. А полноценное противоядие против двух таких болезней изобрести невозможно. Но к концу месяца обстановка в городе сама собой более-менее нормализовалась. В больницах и на квартирах провели полную дезинфекцию.

— А как произошла сама утечка?

— Банальный случай. От этого никто не застрахован. Один рассеянный ученый при наладке установки забыл на столе колбу. Утром ее обнаружила уборщица и уронила на пол. Осколки, следуя инструкции, положила в вытяжной шкаф. А дело было в пятницу, так что вскрылся сей факт только в понедельник. Было уже поздно. Но даже тогда подчиненные Буданову сотрудники скрыли это ЧП. Понадеялись на русский авось. По шапке не хотели получать. А авось не прошел. Пока было холодно, вирус спал. Как только третьего апреля пригрело — проснулся.

— Обыденно и просто, — согласился Муромцев.

— Московские медики, приехавшие вместе с чекистами, были в шоке. Этот вирус поражал не кишечник, а уничтожал легкие. Причем, как сказали бы сейчас, избирательно: по гендерному признаку. Только мужчин в расцвете сил, призывного возраста. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Говорит.

— Нашим ученым еще в 1972 году с помощью генной инженерии удалось изобрести оружие массового поражения, которое воздействовало исключительно на сильную половину человечества. И в этом, скажу тебе, огромная организаторская заслуга Буданова. Примерно такая же, как у Берии, когда он курировал атомный проект.

— Выходит, Глеб Викторович продолжил «дело» Лаврентия Палыча, пошел по его стопам?

— Такие люди необходимы. Кто-то же должен держать ученых в жесткой узде, пока они что-то там изобретают в своих шарашках. Иначе разбегутся… Людей для разработок нового биологического оружия он отбирал тщательнейшим образом. Национальность не учитывалась, хотя в основном это были русские и украинцы, а человек давал подписку о неразглашении военной государственной тайны до конца жизни. И размеры премий за работу до сих пор проходят в архивах ФСБ под грифом «секретно». Потому-то у тебя и вышел облом, когда ты попер на Буданова. Но деньги выплачивались такие, что можно было купить себе шикарную дачу в правительственном поселке, иномарку и еще оставить на безбедную жизнь своим детям.

— А внучкам? — не удержался Муромцев

— Имеешь в виду свою Ирочку? — усмехнулся Афанасий Никитич. — Не волнуйся, твоей невесте что-нибудь да осталось… Глеб Викторович, надеюсь, и себя не забыл. А вот мне своей внучке и передать-то будет нечего, кроме чистых помыслов и знаний.

— А у вас разве тоже дети и внуки? — удивился Петр Данилович, впервые, кажется, услышав от легендарного ветерана что-то «личное». Тот всегда представлялся ему некоей живой энциклопедией, этакой ходячей схемой спецслужб, ее формулой с костылем в руке.

— Ну а как же? — улыбнулся Бортников. — Только она не такая красавица, как твоя Ирочка. И не столь удачливая: пятикомнатную квартиру в центре Москвы не имеет, звезднопогонного дедушки не досталось, обычный генерал-майор, двух мужей сразу тоже нет, вообще ни одного, и в Америке не работала, где прочно обосновались Иринины папа с мамочкой.

Эта желчная тирада Муромцеву совсем не понравилась. А Афанасий Никитич еще и добил его прибауткой:

— Не у всякого дедушки, Петя, есть Иры с порфирой, бывают и просто Кати с русской полати. Но вот такие-то внучки Родину не предадут.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Петр Данилович. Разговор пошел не туда. А может быть, Бортников намеренно подводит его к чему-то важному?

— Я с тобой опять же буду предельно откровенен, — через минутную паузу отозвался тот. — Ничего такого не могу сказать о самом Глебе, но его внучка всегда вызывала у меня… у нас, — поправился он, — большие сомнения и подозрения в том, что ее там, на Западе, не вербанули. Сам посуди: для этого были все условия и возможности. Работала в «Афтон Кемикл» — раз. Родители — там же, два. Характер у нее «нордический», такие ставят себя на самый верх — три. Натура впечатлительная, любит жить красиво и комфортно — четыре. И, главное, родственная близость к генерал-полковнику Буданову, далеко не последнему человеку в органах. Это пять. Идем дальше. Муж — ученый-биолог, ведущий сотрудник лаборатории профессора Тортошина. А к нему у них особенно повышенный интерес. Да она просто ценнейший кадр для АНБ! Что скажешь?.. Уж я бы ее на их месте непременно завербовал. И думать нечего.

Муромцев ничего не ответил. Просто сказать было нечего. Логические умозаключения Бортникова были основательны и верны. Но это с точки зрения опытного чекиста. А как быть с голосом человека, который любит? С его мнением? Или тут надо всецело положиться только на разум, а не на сердце?

Афанасий Никитич стал набивать трубку, поглядывая на собеседника. Закурил и Муромцев. «Ладно, — подумал он. — Разберемся. Еще есть время». Сейчас его больше всего интересовал психологический портрет Буданова.

— Оставим пока эту тему, — сказал он, — вернемся к деятельности Глеба Викторовича. Что было дальше?

— Ну что ж, продолжим. Но и о моих словах задумайся. Так вот, в итоге на секретные заводы он собрал всю медицинскую элиту СССР. А для отвода глаз их оформляли на работу в обычные больницы и поликлиники. Но настоящая служба секретилась Будановым так, как ни один советский военный проект, включая атомный. Так что Глеб Викторович пошел, в этом смысле, еще дальше Берии. Штаб по биологическому оружию располагался в центре Москвы. Туда и стекалась вся информация, а перевозка документов осуществлялась в сопровождении вооруженной охраны на спецавтомобилях. И руководителей проектов охраняли почти как членов Политбюро.

— Сейчас бы так, — сказал Муромцев. — При таком внимании и заботе и Тортошин бы никуда не делся. Незачем ему было бы обижаться на власть и бегать наперегонки со мной.

— Конечно, все перевернулось в девяностые годы. А в семидесятые, скажу еще, Будановым был начат проект, в котором ученые занимались белками пептидами, с помощью которых можно воздействовать на мозг человека. Изобрели вещество, которое полностью отключало сознание испытуемого на сутки. То есть он все понимал, соображал, но… Им можно было манипулировать и контролировать его действия. Это усыпляющее, зомбирующее химическое оружие готовилось на основе ЛСД. В Штатах шли подобные параллельные разработки. Но мы их опережали на шаг. В последние годы это вещество хранится в Вольске.

— А применяли его когда-нибудь?

— Только испытывали. Для этого нужен мощный генератор, который позволял бы равномерно распределять массу отравляющего вещества в пространстве. Такие генераторы в восьмидесятых годах испытывали по ночам в столичном метро. Потом для этих же целей построили метро в Новосибирске. Город стал центром аэрозольной науки.

— Погодите-ка, Афанасий Никитич, — остановил его подполковник. — А все эти массовые полумиллионные митинги в Москве в разгар перестройки — не отсюда ли? Ведь тогда люди были буквально фанатично одержимы идеей-фикс. А в Киеве? Да это же беснующийся дурдом. Орда очнувшихся мертвецов.

— Много будешь знать — скоро состаришься и умрешь, — хитро улыбнулся Бортников. — Но скажу, что над этим проектом работали лучшие специалисты в области биологического оружия. Но все документы до сих пор засекречены, а мораторий на информацию об этих спецпроектах и спецоперациях наложен на пятьдесят лет. Потом, думаю, продлят еще на столько же.

— То есть в результате — навечно.

— Так же поступают и в Штатах. Кстати, всем спецпроектам Буданов почему-то давал названия, начинающиеся с буквы «Ф» — «Флейта», «Факел», «Фагот»… Не знаю, отчего. Это ты у него сам спросишь, когда станешь родственником. Но именно с его легкой руки и наш спецотдел стал называться просто и коротко: «Ф».

— Финиш, — произнес Муромцев, вкладывая в это слово все смысловое разнообразие.

— Однако вернемся к Свердловску, — отозвался Бортников. — Сейчас в том секторе кладбища, где хоронили погибших, до сих пор не разрешают раскапывать рядом землю. Поскольку искусственный вирус может вновь проснуться. И знаешь еще что? Против этой заразы все-таки существовал и антивирус. В начальной стадии разработки. Но его не применили просто потому, что на всех бы не хватило. Но ведущие специалисты и сотрудники этого «Объекта-19» себя спасли…

— Ну, это понятно…

— Позже Катаджан Алибабаев очень красочно описал всю эту трагическую катастрофу в своих выступлениях на Западе. Говорил о тысячах жертв. Но их было меньше. А вот в чем он был прав, так это в том, что после 91-го года многие бывшие советские ученые оказались рассеянными по всему миру. Некоторые в странах-изгоях. В Северной Корее, например. Были они прикуплены и известными диктаторами. Контроль над ними даже нами утерян. Не хватает потерять еще и Тортошина. А что, если за ним ведут охоту не только кланы и корпорации, а еще и международные террористы?