Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 3)

— Нам его Минобрнауки навязал. Серега весьма удачно женился на сестре министра. Так что, сам понимаешь.

— Ладно, черт с ним, — Муромцев вновь сменил курс: — Неужели у Тортошина, возглавлявшего всю эту вашу тайную алхимию, ничего из собственных разработок в личном архиве нет, чтобы соваться на старое место работы. Даже записей? Быть такого не может.

— Может. Исследования — это километры бумаг, десятки килограмм пленок и тысячи файлов. В черновиках, конечно, у него дома что-то могло храниться. Хотя и это нам запрещалось. Да он вообще все всегда держал в голове. А из лаборатории, как и мы, ничего вынести не мог. Там знаешь какая была спецпроверка? Даже в ублюдочные девяностые годы. Тройная охрана и тройная сигнализация. Все лаборатории, не говоря уж о подземных, не имеют прямого выхода наружу. Воздух, выходящий из них, всегда прокаливался, а все отходы обеззараживались и сжигались. Это сейчас на выходе стоят суперсовременные сканеры, а тогда догола приходилось раздеваться, как в бане.

— Интересно бы было на вас взглянуть, — усмехнулся Петр. — Представляю, как вы толпитесь у проходной и жметесь от холода, да еще без шаек и веников, чтобы прикрыть причинное место.

— Не шути, это обычная практика, когда речь идет о делах государственной важности. А секретные научные исследования — вроде того. Даже поболе. Никто не гарантирует, во что выльются. Может оказаться пшик, а могут сделать переворот не только в науке, но и изменить весь мир.

— Да знаю я, чего мне объяснять! — махнул рукой Муромцев.

— И вот что смешно, но и странно также. Во время августовского путча девяносто первого года — мне потом старожилы рассказывали — все наши лаборатории были в пожарном порядке опечатаны и взяты под усиленную охрану КГБ. Боялись, видно, как бы сотрудники в возбужденном сознании не родили мысль начать биологическую войну — «за» или «против» демократии. Не разберешь ведь… Но другой факт. Когда в девяностые все шло на продажу или попросту разворовывалось, от нефтегазового Самотлора и танкерного флота до писсуаров на Казанском вокзале, наш институт не то что не трогали, а продолжали с него пылинки сдувать. Ничего не растащили на сторону. Охраняли и оберегали пуще прежнего. А лабораторию Тортошина — тем паче.

— Может быть, у вас просто нечего было воровать или попросту забыли?

— Как же! — усмехнулся Федосеев. — Забудешь о нас… Нет, тут, думаю, дело в другом. То ли наверху действительно соображали, какую ценность представляют наши исследования, то ли… им подсказал кто: не трогать. Не касались ведь и других подобных «объектов» — в подмосковном Серпухове, в Питере, в Ктрове, в поселке Оболенск, которого до сих пор даже на карте нет. В Кольцове под Новосибирском. А были еще два вильнюсских научно-исследовательских института в сфере биологии, которые присоединили к нашей системе еще в СССР в целях конспирации, никакого отношения к спецпроектам они не имели, это было чистой воды прикрытие. Но они сейчас под американцами. Закрывали испытательные полигоны, но исследовательские институты не трогали. Почему? Кто запретил?

— Имеешь в виду вашингтонский Госдеп?

— А черт его знает. Может, есть и повыше кто. Да посерьезней.

Они некоторое время молчали. Беседа приобретала неожиданный оборот. Муромцев подумал, что Федосеев вовсе не случайно позвонил ему с утра и пригласил на встречу в этот паб.

— Наш институт все годы своего существования жил двойной жизнью, — продолжал сокурсник. — На научных конференциях и симпозиумах сотрудники бойко докладывали об успехах в области борьбы с вредителями сельских растений и грызунов, разрабатывали новые лекарства. А за закрытыми дверями во всех трех корпусах и подземных лабораториях в пробирках и чашках Пастера выводили штаммы сибирской язвы, чумы, туляремии и многих других болезней, принятых на вооружение в армии «потенциального противника». Именно на эти задания были нацелены все почти две тысячи научных кадров. Скажу тебе по секрету, у нас в глубоких подземных хранилищах до сих пор содержатся огромные емкости с чумой и холерой. Любой из них будет достаточно, чтобы эпидемия скосила всю Москву с Подмосковьем.

Федосеев замолчал, а Муромцев задумался: «К чему он это говорит?»

— Давай ближе к теме и конкретней. Зачем звал? — спросил, наконец, Петр.

— Хорошо, — кивнул Алексей. — Начнем с рептилий и голубой крови.

Разговор у них шел такой откровенный не только потому, что они были старыми приятелями, но еще и оттого, что оба служили в одной «конторе». Только Муромцев официально, в конкретной должности, а Федосеев — негласно и без погон. Даже мельком виделись там, когда зарплату получали. И знали, что утечки информации на сторону не произойдет.

Три недели спустя. Один из полицейских подошел к краю крыши и заглянул вниз.

— Порядок, Петр Данилович, поздравляю! — сказал он, поворачиваясь. — Аккуратно на поролон приземлился. Ваши его уже заключают в дружеские объятия. Птичка в клетке.

— Теперь уж запоет, — добавил второй.

— Само собой, — согласился Муромцев. — Это называется: психологическая атака на возмущенный от страха разум. Важно только нужный момент выбрать. Когда человек балансирует между жизнью и смертью.

Темное небо продолжало расцвечиваться салютом. Народ праздновал, не зная, что это, возможно, последний день единения России. Все трое сели на бордюр и закурили.

— А что это за тайна рептилий такая? — спросил первый полицейский.

— Да и про голубую кровь интересно бы послушать, — дополнил другой.

— Не сейчас, ребята. Тема слишком сложная. Да и все пока только в разработке. Но могу сказать одно: ниточка ведет именно к Профессору.

— А что ж его самого не взять за жабры, чем за Гриней да Чохом этими гоняться? — поинтересовался первый.

— А ты его попробуй, найди. Он сам, как мировая загадка. Сфинкс, одно слово. Да если и возьмем, что толку? Предъявить-то нечего. Одни домыслы.

— А из-за чего тогда весь сыр-бор? — спросил второй.

— Закрытая информация, — коротко ответил Петр Данилович. — Но могу рассказать один смешной казус. Типа анекдота. Недавно, месяца три назад, в Бразилии в районе реки Амазонки ученые обнаружили новое, совершенно неизвестное науке существо. Похоже оно было на змею. Сантиметров двадцать. Но внешне напоминала и мужской половой орган. Эта странная рептилия получила на латыни название Atretochoana eiselti. А в переводе на наш блатной язык что-то вроде «змея-пенис», или «гибкая змея». Причем все эксперты отмечают, что в действительности это никакая не рептилия, а безногое земноводное, ближайшими родственниками которого являются лягушки и саламандры. Но дело не в этом. Всего было найдено шесть штук. Одна «змея-пенис» погибла, наверное, от испуга, что ее продадут какой-нибудь нимфоманке, двух ученые оставили себе для исследований, а трех других отпустили на свободу. Занятно, что у нового вида отсутствуют глаза и легкие.

— Чем же оно дышит? — спросил один из полицейских.

— И видит как? — поинтересовался другой.

— Дышит кожей, а зрение не нужно, потому что появилось это существо из глубин земных недр. А там вечная темнота. Зачем глаза? На ощупь, братцы мои, на ощупь.

— А как размножается? — задал вопрос первый.

— Что глупости говоришь, оно же само — пенис! — засмеялся второй. — В этом деле глаза тоже особо не нужны.

— Но самое интересное, — продолжил Муромцев, явно иронизируя, — зачем оно вообще на свет вылезло? Видно, в мире в скором времени должно произойти что-то необычное. Сексуальная революция уже давно прошла, что же тогда грядет? Не знак ли это какой свыше? Вы как думаете?

— А может, эти пенисы просто у каких-то местных индейцев отвалились? И зажили своей жизнью, самостоятельно. А те потеряли, не заметили, а теперь ищут. Вернуть бы надо.

— Или это биологический мутант из какой-нибудь сверхсекретной лаборатории.

— Первая версия мне нравится больше, но вторая вернее, — кивнул Петр Данилович. — А вы не задумывались о том, почему в древних легендах и мифах так много всяких странных существ-гибридов? Вроде бы человек, но с головой льва, у того крылья растут, у этого хвост, кто-то с копытами, а другие чешуей покрыты.

— Сказки! — отмахнулся первый полицейский.

— Чего спьяну не привидится, — добавил второй. — Древние люди тоже пить умели! Белая горячка от них и пошла.

— Как сказать… — усмехнулся Муромцев. Он достал из кармана куртки плоскую фляжку и предложил: — Глотнем, ребята? За сегодняшний День единения с профессором Мориарти?

Никто отказываться не стал.

— А поскольку мы с вами пьем армянский коньяк «Ной», то будет справедливо заметить вот еще что. На одном из старинных барельефов, сохранившихся в окрестностях озера Ван, изображены хорошо знакомые вам, надеюсь, Адам и Ева. Проходили, по крайней мере, когда-нибудь по оперативным сводкам.

— Это точно, — согласился один из них.

— Но этот, незначительный, на первый взгляд, армянский артефакт открывает беспредельные горизонты для полета фантазии. А почему? Да потому, что очень странно звучит на барельефе имя Евы — Ебац. Хотя, по-армянски, может быть, и не столь странно, — с сомнением в голосе добавил он. — Но, в любом случае, вряд ли это слово нужно переводить на русский и другие славянские языки. Да и имя Адам тесно связано в своем потайном значении со Змеем-Искусителем. То есть, в нашем понимании, с древнейшей крупной рептилией. По-русски, «змей» — это гад. А этимология слова «Адам» — «тот, который привязан к земле», сам из ее праха. Что это означает? Ну-ка, напрягите ум.