Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 2)

Ответа не последовало, но его и не требовалось — моторика лица выдавала.

— Опять в самую точку попали, Петр Данилович, — сказал первый полицейский, а второй добавил:

— Ему уже и пятиться от страха некуда.

Николай действительно сейчас просто балансировал на самом краю крыши.

— Ты сам-то этого Мориарти вживую видел? — задал очередной вопрос Муромцев.

И это было последнее, что он успел спросить. Роковой шаг в пустоту был сделан. Гринев оступился, издал животный вопль и полетел вниз.

— Дурак! — произнес Муромцев. — А как все хорошо шло. Могли бы и еще поболтать. Тут бы и раскололся. Ну, ничего, мы этого зайца в верном направлении гнали.

А «Мориарти» и в самом деле был профессором, доктором биологических наук, членкорром Академии наук, лауреатом Государственной премии, и его даже в свое время выдвигали на Нобелевскую. Но, правда, давно, еще в советские времена, в восьмидесятые годы. Да и двигали-то его на эту шведскую заманку не отечественные институты, а какие-то зарубежные фонды. Потом, когда затея не удалась, из него пытались сделать активного диссидента, борца с тоталитарным режимом, но игры дураков Илье Гавриловичу Тортошину вскоре надоели.

От научных дел и исследований в области биологии, генетики и биофизики он не отдалился. Вел преподавательскую и исследовательскую деятельность. Жил уединенно, без жены и детей, их попросту не было. Наука, которой он всегда занимался без устали, съедала все свободное время. Да он и не знал, что это такое. Свободное время — удел маргиналов и глупцов. Если у вас его слишком много, вы — человек конченый. Типа медузы в банке со спиртом.

В конце девяностых Илья Гаврилович ушел с кафедры МГУ и из Института биологии и генетики, получал свою академическую пенсию, кормил голубей на балконе. Но голова работать продолжала. Причем еще активнее, чем прежде. Теперь ему никто не мешал. Через Интернет он тщательно собирал научные данные со всего света, анализировал, поддерживал связи с коллегами из мирового сообщества ученых. А потом, в нулевые годы, Тортошин и вовсе куда-то пропал. Словно испарился…

Где он обитал до 2015 года, никто не знал. Квартира на Мичуринском проспекте пустовала. Однако счета за нее кем-то регулярно оплачивались. А потом он вдруг вновь появился. Мелькнула его тень на одной из конференций в том же Институте биологии и вновь исчезла. Теперь уже, казалось, навсегда. Но вновь ошиблись. Такие люди, вернее, такие умы, никуда и никогда не пропадают. Даже после смерти. А Тортошин-то был живее всех живых, вроде дедушки Ленина. И выглядел гораздо моложе своих семидесяти.

Муромцев с ним был знаком поверхностно: слушал его лекции на факультете биологии МГУ, куда поступил в начале девяностых. Но не одолев второго курса, решил сменить профессию и перевелся в следующем году на юридический. В общем-то, правильно. Биолог бы из него вышел никакой, а сыщик и аналитик получился классный. О чем свидетельствовали звездочки на погонах.

Но почему вдруг профессор Тортошин вновь возник на его горизонте спустя двадцать пять лет? И теперь уже не как преподаватель в университете, а как «объект исследования»? Причем в самой серьезной форме. Более того, как средоточие преступных умыслов. Однако «умыслы», на юридическом языке, к противоправным действиям отношения не имеют. Эфирные эманации неподсудны. Ты можешь мысленно хоть весь мир сжечь, в тюрьму не посадят.

И тем не менее в юриспруденции, а тем более в оперативной практике, есть и такой термин, как «профилактическая работа с подозреваемым в злоправных умыслах». То есть человек только готовится совершить преступление, тщательно обдумывает все планы, а тут вдруг перед ним и возникает само Правосудие, хватая за руку. Останавливает перед последним роковым шагом. Хорошо это или плохо? Кому как.

Не лучше ли, если бы «объект» замочил, скажем, «субъекта», тогда и весь сказ, и все довольны. Кроме, разумеется, «замоченного». Но одним преступником уже меньше. Да и брать его можно прямо на месте злодеяния. Стоит только немного подождать, пока он топор на голову жертвы не опустит. Тут тебе и пресловутая «раскрываемость» повышается, и карьерный рост. Иногда так и происходит. Один отправляется по этапу, другой — вверх по служебной лестнице, третий — в морг.

Однако Муромцев придерживался иной точки зрения и практики в своей работе. Недаром он славился аналитическим складом ума и врожденной интуицией. А эти два качества позволяли ему вникать в преступные замыслы на стадии их развития и действовать, как врач-эпидемиолог перед грозящей пандемией. За что его и ценило руководство. Позволяло многое. Хотя и морщилось от своенравия и непредсказуемости подполковника Муромцева.

Конечно, Илья Гаврилович Тортошин никаким престарелым Раскольниковым не был и быть не мог. Масштаб совершенно не тот. Но вот насчет пандемии — верно. Только, может быть, за этим словом пряталось нечто большее, невиданное и неведанное. Такое, чему пока еще трудно было найти хоть какое-то разумное объяснение и название. А что именно — и предстояло выяснить Муромцеву.

…К скрытной деятельности Профессора его вольно или невольно вынудил обратиться старый приятель еще по биологическому факультету Алексей Федосеев. В свое время он был аспирантом у Тортошина, а позже и ассистентом в научных разработках. Чуть ли не близким доверенным лицом. Три недели назад они сидели в пабе на Смоленской, и Леша вдруг вроде бы невзначай спросил:

— Помнишь Илью Гавриловича?

— Профессора Мориарти, что ли? — тотчас же отозвался Петр, обладавший отменной памятью и молниеносной реакцией на любой вопрос. Тортошина и в те далекие годы студенты именно так и прозывали. Непонятно почему. Выглядел он вполне безобидно. Даже несколько карикатурно, с большой лысой головой и в очках с толстыми стеклами.

— Его, — кивнул Федосеев.

— А что с ним?

— Ничего. В том-то и дело, что «ничего». Не было его не видно, не слышно пятнадцать лет, а тут вдруг объявился на международной конференции в Институте биологии и генетики, где я работаю. И где сам он трудился долгие годы завлабом.

— И что с того?

— А то, что эта лаборатория имела статус сверхсекретной. Из нее даже листочка бумаги нельзя было вынести.

— Ну и что? — в четвертый раз, вроде бы равнодушно, спросил Петр. — Ваш Институт всегда был под особым контролем спецслужб. Да и сам изнутри наверняка был буквально нашпигован грушниками, кагэбэшниками и прочими «вежливыми людьми в черном». Включая, наверное, и «кротов».

Но он уже насторожился. Запахло жареным. Чутье его еще никогда не подводило. Алексей продолжил:

— «Кротов» мы всех поименно знали, им с превеликим удовольствием сливали дезу, целый спецотдел на это работал. Но сейчас не о том. Зачем Тортошин, давно уже отошедший от всех исследований и экспериментов, вдруг появился на этой, в сущности, никчемной конференции? Второе. Он предложил мне вновь сотрудничать с ним. В частном порядке. Поскольку, как я знаю, никакой даже мало-мальски значимой в науке и реальной в практическом смысле фирмы за ним не стоит. Не говоря уж о корпорации.

— Ну, это можно и не афишировать. Все большое делается в тени.

— Допустим. Предположим, что Профессор по чьему-то заказу собирает кадры для продолжения своих исследований в области рептилий и голубой крови. Но почему не объявить конкурс, тендер, не привлечь государственные мощности? Так же гораздо проще, чем собирать с миру по нитке.

Муромцев насторожился еще больше при словах «рептилии» и «голубая кровь». Хотя они для него ничего особенного не значили, он совершенно не предполагал, чем вообще занимались Тортошин и Федосеев в своей лаборатории. Это была закрытая информация даже для работников его ведомства. По крайней мере, для таких, как он, ниже генеральского уровня. Вслух же произнес:

— Ты же сам сказал, что ваша лаборатория была засекреченной. Вот, наверное, Профессор и не стал срывать покров тайн и дальше. Подписка о неразглашении в таких случаях имеет очень длинный хвост. А кстати, лаборатория до сих пор жива?

— Влачит вялое существование. После ухода Тортошина все начало медленно разваливаться. Он был мозгом всего этого живого организма. Второй такой гигантский ум найти трудно. Да и невозможно, по правде говоря. Так что работа затормозилась.

— А что за «рептилии»? Да еще с царской «голубой кровью»?

Федосеев лишь уклончиво пожал плечами. Говорить ему на эту тему явно не хотелось. Муромцев «зашел» с другого бока:

— Ну, хорошо, а архивные данные, результаты исследований и прочие материалы где хранятся?

— Частично в самой лаборатории, частично в личном сейфе директора института в его кабинете. Копий нет, — добавил Алексей, опережая следующий вопрос Муромцева. И добавил: — И я вот думаю: не потому ли Илья Гаврилович и нарисовался на этой конференции, чтобы только пронюхать, насколько бережно хранятся его наработки? На месте ли они, или их уже пустили по ветру? То-то он все возле директора института юлил. Обхаживал. А знаешь, кто у нас теперь директором?

— И кто?

— Серега Фуфанов. Младшекурсник. Ты его должен помнить.

— Этот трепло и бабник? Нечего сказать, удачная креатура. Главное, креативная, в смысле, где бы полопать, потравить байки да в чужую постель завалиться. Других, что ли, не нашли?