Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 21)

— Хороша игра, — сквозь зубы произнес Муромцев.

Но Федосеев спросил:

— Ну а потом-то? Сладилось у вас?

Фуфанов расплылся в приторной улыбке, видимо, почувствовал, что гроза проходит стороной. Но ответить не успел.

— Пошли, — резко произнес Муромцев. — Главное — выяснили.

Федосеев проводил его до проходной. А там подполковник произнес, обращаясь больше к самому себе, чем к Алексею:

— И чего они все так к ней липнут?

— Не знаю, — ответил тот, пожимая плечами. — Да ты не ломай голову. Все равно она тебе досталась.

К трем часам Муромцев приехал на объект в Лосиный остров. Там его уже поджидал Кареев, сидел на крыльце и листал какую-то замусоленную стопку бумаг.

— Где макулатуру собрал? — поинтересовался подполковник.

— У Марьи Ивановны, — ответил Леонид. — Вспомнила, что еще лет пятнадцать назад Тортошин дал ей, то ли на хранение, то ли просто так, поиздеваться, чтобы совсем мозг у бедной старушки выесть. Она ведь тоже, как и он, увлекалась всякой чертовщиной.

— Дай взглянуть.

В компьютерных распечатках речь шла все о том же, что изъяли несколько недель назад из квартиры Профессора: магия, падшие ангелы, апокалипсис…

— Странно, — произнес Муромцев. — К проектам «Голубая кровь» и «Рептилии» это вроде бы не имеет никакого отношения. Но зачем-то это Тортошин собирал, изучал? Потом, правда, избавился. Да часть осталась. Забыл, наверное. Не тут ли ключ к загадке?

Он взял один из листков и вслух прочитал, усевшись рядышком с майором на крыльцо: «Зеркало — это дверь в другой мир. Часто, смотрясь в зеркало, мы видим лишь собственное отражение, но внутри где-то у каждого из нас есть чувство, что там еще что-то есть, неуловимое, загадочное, ужасное… И стараемся увидеть этот ускользающий от нашего внимания фантом. Некоторые исследователи феномена зеркал утверждают, что в старых зеркалах можно увидеть то, что происходило перед ними в прошлом времени…».

Прервавшись, Муромцев аккуратно подравнял стопку бумаг и сунул ее в карман куртки. Потом задумчиво пробормотал:

— Зеркала… Вот что мне не давало покоя весь день. Все никак не мог поймать за хвост одну мысль, которая мелькнула еще вчера. Пошли в дом.

Там все оставалось так, как было вчера, когда обнаружили трупы. В ходе осмотра ничего не передвигали.

— Я сверял с фотографиями, все на месте, — поспешил сказать Кареев.

— Дай-ка их сюда.

Рассматривая снимки, подполковник остановился перед большим зеркалом в человеческий рост. За ним находилась секретная комната для наблюдений. Второе такое же зеркало на противоположной стенке было установлено просто так, для дизайна. Между ними — стол с тремя креслами.

Муромцев произнес:

— Не кажется ли тебе странным, что Бобров, Лепехин и Гринев сидели спиной к двери?

— Ну и что? Перед ними был монитор, на котором все равно все видно. Круговой обзор по всем направлениям.

— Это так. Но спиной к входу или к окну профессионалы никогда не садятся. Уж один-то из них должен был контролировать дверь. А тут, гляди…

Подполковник передал Карееву одну из фотографий и пояснил:

— Все трое смотрят на фальшивое зеркало. Но что их могло так увлечь?

— Может быть, то, что пряталось в секретной комнате? Или то, что отражалось во втором зеркале и ретранслировалось на первое?

— Я тебя, Петр Данилович, абсолютно отказываюсь понимать.

— А давай-ка проведем следственный эксперимент. Кликни охранника.

— Зачем?

— Будем соображать на троих, — улыбнулся Муромцев, вынимая свою знаменитую фляжку с коньяком.

Кареев вышел и вскоре вернулся с дежурившим на объекте фээсбэшником.

— Устраивайся, Гена, в это кресло, расслабься, только ничего не трогай и не двигай, — сказал ему подполковник, разливая в металлические стопки «Ной». — Леня, садись вот тут, на место Лепехина. А я между вами, где Гриня отдыхал. Ну, прозит!

— Дальше что? — поинтересовался майор.

— Закройте глаза, наслаждайтесь тишиной и покоем, — посоветовал Муромцев. Сам он тоже на пару минут смежил веки, даже успел отключиться, потом произнес: — А теперь смотрите перед собой, головой не крутите. Что видите?

— Себя, нас в зеркале, — ответил Геннадий.

— Наши затылки за спиной, — добавил Леонид. — Только… Как-то непривычно. Будто нас тут не трое, а шестеро. Или у каждого — свой двойник.

— Вот, — торжествующе сказал Муромцев. — Ситуация по-любому вызывает ирреальные ощущения. Из-за двойной амальгамы. А если к этому добавить еще и то, что они вдруг неожиданно увидели в фальшивом зеркале? То, что может вызвать немотивированную панику. Ужас.

— Наливай по второй, — ответил Кареев. — Проще будет разобраться.

— Не чокаясь, — сказал Муромцев. — Помянем наших друзей. Так вот, зеркало имеет отражательную поверхность. Все плохое в нем удваивается и утраивается. Все хорошее, соответственно, тоже. Душа покойного якобы может войти в зеркало и там остаться. Конечно же, никакая душа никуда не войдет, но завешивать зеркала надо. Для чего? Чтобы не экранировалась и многократно не усиливалась трагедия. Если это произойдет, то за одной смертью скоро может последовать и другая.

Помолчав, он продолжил:

— Я читал книгу «Жизнь после жизни» знаменитого американского врача-психиатра Раймонда Моуди. Он, при всем своем скептическом отношении к «смотрению в зеркала», решил проверить правдивость многочисленных легенд и баек. Результат был поразительным. Видения в зеркалах действительно возникали. Моуди видел их сам, наблюдали их и другие участники экспериментов.

Геннадий тем временем взял два пледа с кресел у камина и завесил ими оба зеркала.

— Тебе обо всем этом нужно с Бортниковым потолковать, — посоветовал Кареев.

— Чудеса… — повторил Муромцев. — Может быть. Возьмем Крым, Украину и то аморфное состояние, в котором находилась Россия до марта 2014 года. Я ни на минуту не сомневаюсь в том, что воссоединение — это лишь в малой доле дело рук военных стратегов и политиков. Нет, это божественное чудо. Промысел. А вся русская история без категории чуда бессмысленна и необъяснима. Да, русская жизнь может быть тягостной и наполненной многими бедами и несчастьями. Но в России верят, что жизнь построена только по одному принципу — божественной справедливости. Это нас всегда и спасает. Наш вековой порыв к небу, устремления души к высшим смыслам… а не к чистогану, — добавил он. — И еще. Повторю слова президента: не Россия находится между Западом и Востоком, это Запад и Восток находятся слева и справа от России. Так выпьем за воссоединение самого разделенного народа в мире, за Россию, — закончил Муромцев и разлил остатки коньяка в стопки.

Потом он посмотрел на часы.

— Ладно, пора. С Афанасием Никитичем повидаюсь завтра, сегодня уже не успею. А пока надо готовиться к встрече с Боксером.

— Да все готово, — отозвался Кареев. — Ребята уже, наверное, на месте, рассосредоточились по разным точкам. Чекасина привезут и выпустят в нужное время, но если Боксер появится раньше — будут брать.

— Бронежилет-то хоть на Васю надели?

— Ну а как же! Еще и шахтерскую каску в придачу. И щитки хоккейные.

— Остряк. В Пассаже в этот час будет наплыв покупателей, — заметил Муромцев. — Жесткий захват исключен. Не хватало еще кого-нибудь подстрелить. А Боксер, судя по всему, крайне опасен. Если что почувствует, то запросто пустит в ход всю свою огневую мощь. Но, раз он выбрал такое многолюдное место для встречи, то рассчитывает, скорее всего, на укол.

— Не обязательно. Его визуальные характеристики нам известны, а психологические — нет. Вдруг выбросит какой-нибудь непредсказуемый фортель?

— Работаем на опережение. Поехали.

Однако Кареев оказался прав.

Входы в Пассаж с Петровки и Неглинной находились под наблюдением и в нужный момент могли быть заблокированы. На каждом этаже были расставлены люди из подразделения Муромцева. Чекасин ждал возле салона красоты Frank Provost, но Боксер все не появлялся, а прошло уже полчаса. Сам Петр Данилович сидел в зоне фаст-фуда и пил третью чашку кофе. В наушник поступала вся информация, но пока безрадостная. Наконец, Кузнецов сообщил:

— Холмогоров его засек. Идет от павильона бытовой техники. Под инвалида косит, с костылем. Но, судя по описаниям, он. Брать?

— Наблюдайте, — отозвался Муромцев.

Еще через минуту Кузнецов сказал:

— Движется к Чекасину. Остановился в трех метрах. Что-то ищет в сумке. Штокман и Ломидзе готовы. Пора паковать.

— Как ведет себя Чекасин?

— Не реагирует.

— Вот и вы не реагируйте. Пусть инвалид дальше топает.

— Он и пошел. Мимо.

— Меня сейчас другое волнует. Что-то слишком большое оживление у павильона детских игрушек.