Александр Трапезников – Из тени в свет; Очередное заблуждение (страница 17)

Далее. Фигуры более мелкие, но необходимые для проявления негатива в этой черно-белой пленке. Сопутствующий «товар». Во-первых, надо еще раз встретиться с Фуфановым и как следует прижать его. Откуда Гринев и Чохов узнали код сейфа, и каким образом у них оказался слепок с ключей? Во-вторых, этот мутный надзиратель из Лефортова, Чекасин. Он уже лишнюю неделю на свободе ходит. Хватит. Все равно наружка ничего не дала. Нужно немедленно брать его.

И всеми силами продолжать искать Егоршина. Даже его тень. Даже тень тени.

Петр услышал, как Ирина прошла в ванную и включила воду. Подумав, он решил, что душ надо принимать вдвоем. И отправился следом.

…За завтраком, сидя в одном из тесных для него халатиков Иры и хрустя поджаренным хлебцем, Муромцев задал пустой вопрос:

— Ты была счастлива с Валентином?

Она, разумеется, не ответила. Но зато сама спросила:

— А где ты был все это время?

Сказать на это ему тоже было нечего. Ирина продолжила:

— Когда ты в девяностом исчез, я не знала, что и думать, что, вообще, делать. Я была семнадцатилетней и, признаюсь, души в тебе не чаяла. А ты… поступил, как настоящая свинья. Как хряк бельгийской породы.

— Не будем устраивать семейных сцен, — пробормотал он. И виновато добавил: — На то были серьезные причины.

— Да слышала я про вашу дуэль! — возмутилась она. — Ничего умнее придумать не могли!.. Два придурка. Нет чтобы спросить у меня.

— И кого бы ты выбрала?

— А ты не догадываешься?

— Нет, — сказал он и солгал.

— Тебя, Петя, конечно.

— Но зачем же ты тогда за него вышла замуж?

— А так просто. И он был очень настойчив. В отличие от тебя. Ты — в кусты, а он — на штурм крепости.

— «В кусты», — повторил Петр. — Обидно слышать. Я ему слово дал. И он мне тоже, перед поединком. Проигравший — уходит. А это уже дело чести. И дрались мы, между прочим, на боевых колющих шпагах, без защитных колпачков. И еще неизвестно, чем бы все это могло закончиться. Валентин, кстати, мне плечо проткнул. Хочешь, покажу шрам?

— Да я уже видела, ты ночью хвастался.

— Да? — удивился он. — Не помню. Получается, ты жила с Валентином как бы по принуждению? Как же так, все считали вас идеальной парой? Тот же Федосеев уверял, что вы были, как голубок с горлицей.

— Нет. Мы только делали вид счастливой семьи. Для других. Для наших родителей, друзей. Так положено. Но на самом деле… И я, и Валентин давно поняли, что наш брак — ошибка. Но знаешь, как трудно в этом признаться, особенно себе?

Помолчав, она добавила:

— А твой Федосеев — биологический черт и злыдень. Он сам ко мне подбивал клинья, пока не получил в ухо. Но продолжает делать это регулярно, весной и осенью. Когда шизофрения обостряется. И чем это я ему так приглянулась? Других, что ли, психических нет, по его рангу?

— Ну, это ты уж чересчур. Но почему вы с Валентином в таком случае, не разбежались?

— Из-за инерции жизни. Это один из ее самых глупых законов.

Тут она была абсолютно права, подумал Муромцев. Мы ведь вообще живем чаще всего именно по инерции. Как заведенные часы, стрелки которых сейчас показывали половину девятого. Пора собираться на работу. Ирине тоже надо было куда-то спешить. Переодеваясь, она спросила:

— Ты придешь вечером?

— Обязательно. Куда же я теперь от тебя денусь?

Петр уже был полностью готов и ждал, когда Ира закончит свои манипуляции с косметикой. Подумал, что самая пора задавать наводящие вопросы, чтобы застать врасплох.

— Так что ты все-таки думаешь по поводу исчезновения Валентина?

— Что думаю? — спокойно переспросила она, старательно подводя глаза и губы. — А ничего.

— Вот как? Он тебе что же, совершенно безразличен?

— Не в том смысле, а в другом.

— Объясни. Человек вроде бы покончил с собой. Муж все же.

— Понимаешь, — начала она, — тут вот что. Накануне Валентин признался мне — у нас был очень серьезный и откровенный разговор о том, что дальше так жить невозможно. Это касалось и его работы. Что там такое, я не знаю, старалась не вникать. Но вывод им был сделан однозначный, решил исчезнуть.

— Каким образом? Покончить самоубийством?

Занявшись теперь маникюром, она отозвалась не сразу.

— Не обязательно. Можно просто уйти.

— Ну и как ты себе это представляешь? Пошел по Руси каликой перехожим? Убогим странником с сумой переметной?

Она засмеялась. Потом, вытянув ладонь с ноготками, придирчиво осмотрела и добавила вполне серьезным тоном:

— А хоть бы и так. В последнее время он стал очень религиозным. У него и духовник был.

— Кто?

— Не знаю. Но из церкви Николая Угодника в Хамовниках. Туда он ездил. А еще часто говорил о монастырях.

— О каких конкретно, припомни, пожалуйста.

— Сыщик в тебе, Петя, сейчас побеждает любовника, — ответила она. — А жаль. Нет, не припомню. Какая-то лавра. Ищи сам теперь.

Петр вспомнил записку Валентина: «Тело мое не ищите… Я его сжег…» Это действительно могло иметь иносказательный смысл. Огонь, в данном случае, очищающий. Плоть умерла для мира, осталась душа, дух. А сам человек отправился замаливать свои грехи в монастырь. Или лавру. Вот почему Ирина столь спокойна: он жив.

Оставалось еще выяснить про Профессора, но Муромцев решил отложить это. А то можно все испортить.

Напоследок, перед тем как попрощаться, на улице, Муромцев спросил:

— Да, кстати, а как твой легендарный дедушка, все хотел узнать. Не умер? А то разные слухи ходят.

— Глеб Викторович здоров и прекрасно себя чувствует. Поживает себе на даче и копает грядки. Дедуля вечен, как вечны все службы безопасности во всех странах испокон веков. Да ты и сам это прекрасно знаешь.

— Это точно. Передавай ему при случае пламенный привет.

И они расстались.

С утра Муромцев успел побывать у судмедэкспертов, однако результаты вскрытия еще не были готовы. Вернее, патологоанатомы сами ничего толком понять не могли. Аутопсия Гринева показала наличие онкологических заболеваний на первоначальной стадии развития в левом полушарии мозга и в печени, а морфологическая диагностика трупов Боброва и Лепехина ничего существенного не выявила. Патологических деструктивных процессов и патоморфоза заболеваний не наблюдалось.

— Похоже на слабовыраженный токсический отек мозга, но никаких расстройств функций сердца, — заключил в итоге доктор Либерзон. — Не было и расслаивающейся аневризмы аорты, так что инфаркт миокарда исключен. Да и на стенокардию они раньше никогда не жаловались. У тебя в группе вообще работают не люди, а часовые механизмы. Идут без сбоя. Как роботы.

— Роботы — это из другого кино, американского. Но тут-то сбой произошел. Отчего? — спросил Петр Данилович.

Либерзон лишь развел руками.

— Работаем… Возможно, дело не во внутренних органах, а вот тут. — И он постучал себе по лбу.

Второй врач-прозектор добавил:

— Марк Соломонович имеет в виду, что это уже из области психологии, а это не наша сфера деятельности. Хотя и смежная, в каком-то смысле. Но мы сейчас пробуем применить молекулярно-биологический и дескриптивный методы, применяя окраску тканевых срезов…

— Это Петру Даниловичу неинтересно, — перебил помощника Либерзон. — Ему вынь да положь, отчего они внезапно скончались.

— А вы-то сами что думаете? — не унимался Муромцев.

— Вот я еще поколдую над биоматериалом, а к вечеру, даст бог, скажу.

«Странные они, эти патологоанатомы, — подумал Петр. — Вроде люди как люди, а производят такое впечатление, что смотрят на нас откуда-то свысока, из иного мира».

— А кровь? — задал он еще один, последний вопрос:

— С кровью тоже что-то загадочное, — махнул рукой главный прозектор. — Понимаешь, у всех троих она приобрела голубой оттенок.